По этой причине некоторое время мы занимали странное положение ближайших друзей халифа и его заложников – арабы продолжали искать в нас вождей христианского мира, так же, как в потомках Фатимы видели они вождей своей веры.
Наша принадлежность к евреям, которые некогда укрыли и спасли Мухаммеда в Ясрибе, и наши родственные узы – арабы всегда придавали им определяющее значение – с пророком Исой (так они называли Иисуса) привели к тому, что, даже узнав об отсутствии всяких связей между нами и христианством, они были готовы считать христиан еретиками, изменившими роду своего пророка. Уже при том же халифе Абдулрахмане члены нашей семьи получают самые влиятельные и почетные государственные должности – визирей, советников, лейб-медиков, а старшего в роду и арабы, и евреи рассматривают как главу и защитника еврейской общины Испании. После падения в начале Х века гаоната наш род начинает почитаться главой евреев Востока.
С каждым годом настойчивее и чаще те, кто окружают нас, напоминают, что мы происходим из дома царя Давида, и мы, уже готовые принять на себя роль, что нам предназначили, жадно ловим новые и новые известия о расположенном по берегам Волги могучем еврейском государстве – новом Израиле. Известий этих становится все больше, и в середине Х века движимый верой в скорое возвращение в Израиль, в конец изгнания и рассеяния старший среди нас, советник халифа Абдулрахмана III Хасдаи б. Исаак Шапрут поручает Менахему б. Саруку написать письмо хазарскому кагану.
После долгих лет ожидания, когда, становясь лицом к Иерусалиму, мы молились Богу не о себе (в череде гонений и преследований нам была дана передышка), а о благополучии тех десяти колен Израилевых, от которых ждали вестей, ответ приходит, и с того дня все наши надежды и мысли связаны с бесконечными степями, протянувшимися от Венгрии до самого Китая, с теми степями, которые многие века давали приют огромным ордам номадов, а теперь укрыли в своих травах десять сгинувших колен народа Божьего.
По-прежнему мы, как Иосиф, занимаемся порученными нам государственными делами и руководим общиной единоверцев, но купцы, приезжающие и уезжающие из халифата, знают, что легче всего нам угодить, доставив новые сведения о далеких хазарах. Когда несколько купцов, торгующих с Византией, привозят печальную весть о гибели каганата, мы не верим им, потому что знаем, что степи огромны и, раз укрыв в своих просторах гонимый народ, они и в другой раз дадут ему убежище.
Начинается и кончается реконкиста, объединение Испании, инквизиция, пытки, казни, костры; незадолго до указа, изгоняющего евреев из Испании, мы уезжаем. В считанные месяцы мы пересекаем Францию, Германию, переезжаем в Польшу, оттуда в Литву, через Смоленск и Чернигов добираемся до Киева. От тамошних евреев мы узнаем, что, хотя Хазария давно погибла, новгородские купцы все еще торгуют с последним остатком этого народа, живущим где-то в горах Кавказа.
Надежда не оставляет нас, мы снова садимся в ладью и плывем обратно к Новгороду. На половине дороги Моисея, проделавшего весь этот бесконечный путь, сваливает горячка, и через несколько дней он умирает. Его сын Схария приезжает в Новгород один. Он ходит по улицам города и проповедует. Его не трогают – многие считают его юродивым. Он учит о справедливости, о равенстве, о добре, и вскоре множество людей идут за ним, будто за пророком. Последователи Схарии есть уже во Пскове, Москве, Твери, говорят, что среди них даже сам великий князь Московский Иван. Через два года Схария умирает, и гонение – вечная тень его народа – настигает его учеников.
1957–1963
Эпилог
Теперь, когда записки Федора Николаевича окончены, мне остается сделать еще два дела: рассказать о последних годах жизни моего приемного отца и подвести ее итоги.
Жизнь Федора Николаевича, после того как он узнал, что он не родной сын Голосовых, узнал имена своей матери, отца, братьев, узнал, что мать погибла в лагере, отец, скорее всего, тоже погиб в лагере, а братья – на войне, – довольно четко распадается на три части. Границы их – переезд Федора Николаевича в Воронеж и его возвращение в Москву. Первый – до отъезда в Воронеж – время, когда он мечется, зная, что пойман и спутан всей своей прошлой жизнью, ее связями и воспоминаниями, они держат его, не дают идти дорогой семьи. Он – муха, попавшая в паутину. Сам он писал об этом так:
«Осенью весь лес в паутине. Я был невнимателен и запутался в ней. Я не хотел умирать. Я хотел жить. И утро, и день, и ночь я боролся. Я хотел порвать паутину. Я верил, что порву ее, но запутывался все больше. Наконец я затих. Паук понял, что сил у меня уже нет. Он тоже боялся, что я порву паутину. Он знал, что паутина хорошая, прочная, и все-таки боялся. Так отчаянно я боролся. Теперь он успокоился. Он знал, что я в его власти. Он очень хотел есть, но не спешил. Ему было приятно, что именно он сплел такую хорошую паутину. И вот он подошел ко мне. Он проверил, как я связан, и остался доволен. Он осмотрел меня всего и тоже остался доволен. Я был достойный противник. Такой добычей мог гордиться любой паук. Потом он стал пить мою кровь. Такую кровь он пил первый раз в жизни. Он сказал это. Он сказал, что моя кровь ему нравится. Как ни странно, мне это было приятно. Пока он пил, я думал о своих родных. Я думал, что они будут искать меня. Я думал, что они это так не оставят. Я думал, что пауку это даром не пройдет: ему за меня отомстят.
Родные искали меня много дней. Они искали, но не нашли. Тогда они обратились в милицию. Милиция быстро напала на след. Паука взяли во сне. Его судили и дали десять лет без права переписки. Да здравствует правосудие!»
В Воронеже Федор Николаевич постепенно начинает понимать, что его никто не держит и те, кто его вырастил, не враги ему. Шаг за шагом он выбирается из паутины, но не рвет ее и далеко не отходит. В нем появляется ностальгия по Москве, его истории оживают, он начинает рассказывать о людях, которых знал и с которыми был дружен.
Непосредственно перед возвращением в Москву и в Москве он предпринимает последнюю попытку разыскать отца и братьев. Даже если их уже нет в живых, он хочет найти всех людей, которые их знали, главное, тех, кто видел, как они умирали. К этому времени Федор Николаевич уже понимает, что он, как и любой другой человек, – центр некоего мира, люди которого связаны с ним и зависят от него, с которыми он, в свою очередь, тоже связан и от которых тоже зависит. Каждый из этих людей – центр еще одного
