— Это невообразимо, — восклицает Грундвиг. — Этот человек явно не сказал ни слова правды. Как, кто мог…
— Не спешите, доктор, — говорит Заптен. — Невообразимо? Согласен. Но это тоже невообразимо, — и он показывает на меня. — Но вот он, сидит перед нами. Продолжайте.
Слава Богу, среди них сыскалась хоть одна трезвая голова! Я продолжил, рассказав о прибытии в Штракенц, о фарсе в соборе, о попытке де Готе убить меня и о том, как я одолел его в поединке один на один на вершине Йотун Гипфеля этим утром. Холодный взгляд Заптена не отрывался от меня ни на секунду, но Грундвиг то и дело вскрикивал от удивления и ужаса, и, наконец, Хансен не выдержал.
— Почему вы на это пошли? Отвечайте, подлец, почему? У вас что, нет совести, нет чести? Как можете вы жить и носить в себе столь ужасное преступление?
Я посмотрел ему прямо в глаза, как человек, обуреваемый сильным чувством. (Так оно и было, хотя на самом деле это был испуг, а не возмущение и душевные терзания, которые я изображал.)
— Почему, сэр? Вы спрашиваете почему? Вы полагаете, что я согласился бы участвовать в этом позоре, играть роль в этом ужасном маскараде, если бы у них не было оружия, перед которым бессилен любой мужчина, пусть даже человек чести? — Я тяжело вздохнул. — У них мои жена и ребенок, сэр. Вы понимаете, что это означает? — Эти слова я буквально выкрикнул ему в лицо, сочтя момент удобным для перехода в контратаку. — О Боже! Сокровище мое! Моя златовласая крошка Амелия! Увижу ли я тебя снова?
На этом месте любой театр Лондона залился бы слезами, клянусь. Но, подняв глаза, я убедился, что местная публика далека от оваций. Хансен выглядел растерянным, лицо Грундвига налилось краской от ярости, а Заптен набивал трубку.
— А принц Карл-Густав? — спрашивает одноглазый. — Где он?
Сначала мне казалось, что мне удастся с ними сторговаться: жизнь в обмен на информацию, но теперь инстинкт подсказывал, что это не пройдет. Заптен повесит меня на месте, я не сомневался — но персонаж, которого я так отчаянно пытался изобразить, этого вовсе не заслуживал. Моя единственная надежда заключалась именно в этом — заставить их поверить в то, что я являюсь невинной жертвой дьявольского заговора. И, положа руку на сердце, разве это на самом деле было не так?
Так что я поведал им про Йотунберг и про планы насчет Карла-Густава. Грундвиг обхватил голову руками, Хансен испуганно вскрикнул, Заптен раскурил трубку и стал молча выпускать клубы дыма.
— Так, — говорит он. — И что дальше? Этот тип пытался убить вас, вы убили его. Хорошо. Что же вы намеревались делать дальше?
— Ну… ну… Даже не знаю. Я был вне себя: жена, ребенок… судьба принца… я наполовину сошел с ума от беспокойства.
— Еще бы, — кивает он, пыхнув трубкой. — И вы утверждаете, что все это Отто Бисмарк затеял во имя строительства Германской империи? Так, так.
— Вы слышали мой рассказ, сэр, — говорю я. — Я предупреждал, что это звучит невероятно, но это правда — все, до последнего слова.
Грундвиг, расхаживавший взад-вперед, резко повернулся на каблуках.
— Не верю! Это же вздор! Майор, Эрик! Только сумасшедший способен поверить в такую историю. Это невозможно! — Он посмотрел на меня. — Это человек… этот мерзавец… можете вы представить, что найдется негодяй, способный совершить то, в чем он нам признался?
— Только не я, — подхватывает Хансен.
Заптен кивнул седой головой.
— Именно так, — сказал он, и сердце мое упало. — Но мне сдается, что не все так просто. Может ли кто-нибудь из вас: вы доктор или вы, Эрик — его сверкающий глаз перескакивал с одного на другого, — глядя на этого человека, способного две недели с успехом водить за нос целый народ, — представить себе, глядя в лицо фактам, что он не способен был придумать более правдоподобную историю, чем рассказанная им сейчас?
Они уставились на него. Он кивком указал на меня.
— Вот он сидит. Скажите-ка, — Заптен выбил трубку. — Если он врет, то каково может быть правильное объяснение?
Они долго бубнили, но, разумеется, так и не смогли ответить. Заптен соглашался, что моя история звучит неправдоподобно — но любая другая версия выглядела не лучше.
— Если мы допускаем, что двойник принца на две недели занял его место — а нам это известно — тогда я начинаю кое-что понимать, — заявляет он.
— Вы хотите сказать, что верите ему? — восклицает Грундвиг.
— За отсутствием свидетельств, способных опровергнуть его историю, — да. — Сердце мое вознеслось, как молитва Девушки. — Смотрите, все сходится. Разве мы не вздрагивали все эти двадцать лет, завидев хоть слабую тень Германии? Вы ведь знаете, Грундвиг. Разве не страх за свободу нашего герцогства привел нас сюда? Разве не потому мы — «Сыны Вёльсунгов»? — Он покачал головой. — Найдите мне брешь в рассказе этого парня, поскольку сам я не могу разглядеть ни одной.
При этих словах между ними началась оживленная перепалка, которая конечно же ни к чему не привела. Сбитые с толку, они опять повернулись ко мне.
— Что будем делать с ним? — спрашивает Грундвиг.
— Повесим, — говорит Хансен. — Этот пес того заслуживает.
— За соучастие в преступлении против нашей герцогини, — бросая на меня яростный взор, заявляет Грундвиг, — меньшим ему не отделаться.
Оба выглядели оскорбленными до глубины души, как два старых шотландца в борделе, но я понял, что наступило время моей реплики. Я принял растерянный вид, который затем уступил место выражению крайнего возмущения.
— Что вы хотите сказать? — кричу.
— Вы же женились на ней чуть более недели назад, — многозначительно заявляет Заптен.
Я запыхтел от ярости.
— Ах вы, развратный старик! Вы осмеливаетесь предположить…? Боже мой, сэр, неужто вы забыли, что я английский офицер? У вас хватает дерзости предположить, что я мог…
Я запнулся, словно меня обуял приступ гнева, хотя сомневаюсь, что на Заптена это произвело большое впечатление. Но остальные оба призадумались.
— Я не настолько утратил честь, — говорю я, пытаясь выглядеть гордым и оскорбленным одновременно, — чтобы зайти в своем притворстве так далеко. Есть вещи, которые ни один джентльмен… — и я остановился, будто не в силах продолжать далее.
— Но это было бы странно, — пробормотал Грундвиг.
С замиранием сердца я хранил молчание.
Они посидели немного — думаю, размышляли по поводу девственности своей герцогини. Потом Грундвиг сказал:
— Клянетесь ли вы, что… что…
— Даю слово чести, — говорю я, — как британский офицер.
— Ну вот и порешили, — говорит Заптен, и я готов поклясться, что губы под усами дрогнули в едва заметной улыбке. — И, рискуя показаться недостаточно верноподданным, хочу тем не менее заметить, господа, что судьба принца Карла-Густава важна, видимо, не меньше, чем возможное происшествие с… хм, не будем об этом.
