Но когда он возвращался из леса, куда отнес последнюю охапку гнилого тростника, его ждал наиприятнейший сюрприз.
Сюрприз этот, наряженный с серое мешковатое платье, больше похожее на тюремную робу, сидел на крыльце и гладил Барона меж ушей.
Впрочем, едва завидев Итана, Вельмина поднялась и медленно двинулась навстречу. Он заметил, что обута она была в свободные туфли без задников, платье было коротковатым — и оттого были видны изящные лодыжки.
Итан не стал мелочиться: прикрыв за собой калитку, сделал последний шаг, разделявший их, схватил Вельмину в охапку и закружил. Пусть привыкает. Уткнулся носом в ключицу, всей грудью вдыхая теплый аромат ее тела, не обращая внимания на ее протестующий писк.
— Пусти, ну, отпусти! — Вельмина стукнула его кулачком по плечу, — ты обещал!
Он поставил ее на ноги, Вельмина хмуро смотрела, подняв лицо, и молчала. Покраснела — но это уже был здоровый румянец.
— Мне причитается награда, — объявил Итан и, пока она не опомнилась, подался вперед и чмокнул в губы.
Вельмина проявила чудеса мужества и даже не попятилась, не отшатнулась. Просто замерла, руки безвольно упали вдоль тела, и во взгляде взметнулся страх.
— Я…
— Молчи, — прервал он ее, — если ты хочешь снова наговорить глупостей о том, какая ты никому ненужная, то лучше помолчи. Пойдем, вот, прогуляемся. Если ты можешь.
— Могу, — она кивнула. А затем нерешительно добавила, — кажется, ничего не болит…
Откинула за спину волосы — они плеснули темной волной. Итану померещилось, что от Вельмины даже пахнет шоколадом и ванилью. А потом — тут надо было признать, что Вельмина действительно ведет себя, как герой, — потом она сама взяла его за руку. Итан почувствовал, как дрогнули ее пальцы, и решил, что все-таки мужчина тут он. Взял тонкую руку Вельмины, поднес к губам, согрел дыханием холодные пальцы. И, поглядывая на нее, убеждаясь, что она хотя бы не шарахается от его прикосновений, спросил:
— Так что, идем?
Неподалеку от ведьминого хозяйства лежало в траве давно поваленное дерево. Итан отвел Вельмину туда, посадил, сам расположился рядом, все так же держа за руку. Она молчала и смотрела куда-то вдаль, так задумчиво и без улыбки, что он испугался — неужели снова решила, что никогда не отмоется?
И он обнял ее за плечи, притягивая к себе поближе, и прошептал куда-то в макушку:
— Знаешь, я счастлив. Оттого, что успел тебя донести. Можно сказать, эта ведьма спасла столицу Аривьена…
— Почему? — тихо спросила Вельмина, все так же глядя куда-то сквозь деревья, сквозь темные стены дома.
— Если бы ты умерла, то я бы вернулся… туда, — сказал Итан.
Вельмина передернулась.
— Не надо… правда, не надо. Я постараюсь… — и, повернувшись, посмотрела прямо в глаза.
В ее взгляде все ещё оставался страх. И жуткая тоска — Итан почувствовал ее кожей, и ему захотелось выть от безысходности и царапать землю, потому что сейчас он не мог исцелить Вельмину, а она не могла все забыть по щелчку пальцев.
— Тебе… в самом деле все равно, что со мной было? — одними губами произнесла она.
Он задумался на несколько мгновений, рассматривая аристократичные черты, ставшие такими родными и желанными.
— А ты готова никогда не спрашивать о том, что было со мной, когда я был королем-драконом? — спросил едва слышно.
Вельмина отшатнулась, крепко зажмурилась. Ее похудевшее лицо исказилось глубокой внутренней болью, но тут же разгладилось. Вельмина приняла решение.
А в следующий миг Итан утонул в ее теплых, темно-карих глазах, так доверчиво распахнувшихся ему навстречу.
— Я готова, — шепнула она быстро, как будто опасалась, что их услышат.
Этот шепот мгновенно оплел сердце, заворачивая его в золотую сеть — исцеляющую и дающую надежду.
Итан снова привлек ее к себе и, поглаживая по плечам, сказал:
— Ничего не было, Вельмина. Всего лишь дурной сон. И воспоминания — они лживые. Они опадут на землю, как старая листва. И сгниют. А трава всегда будет зеленой, и лес… тоже, и птицы будут петь… Слышишь? Весна наступила. Мы начинаем все заново. А прошлое — оно остается там, где нас уже никогда не будет.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Он не знал, как ещё можно ее утешить, успокоить и обнадежить. И поэтому говорил… все, что приходило на ум. Много чего говорил — о том, как ее увидел впервые, но сам умирал, и мог только смотреть на нее, как на свет далекой звезды. И о том, что жалеет, что убил ее мужа. И о том, что жалеет, что не убил Ариньи сразу. Много чего говорил. Умолчал лишь о том, какие развлечения придумывала сумасшедшая королева Лессия. Это было как раз тем, что должно было сгнить и развеяться прахом.
А потом Вельмина вдруг вцепилась в его рубашку, прижалась щекой к груди и горько заплакала. Она рыдала так безутешно, что Итан уж испугался — а не сделал ли он хуже. Он хотел было отстраниться, но Вельмина вцепилась клещом, и все прижималась к нему, как будто хотела согреться, и плакала, плакала.
— Ну, если тебе от этого легче, — пробормотал Итан в совершенном замешательстве.
Так они и сидели до самой ночи, Итан обнимал свое рыдающее счастье, а сам думал о том, что, наверное, это хорошо, что вся дрянь выходит таким образом наружу. Это гораздо лучше, чем молчать, а потом также молча тонуть в болоте.
— Значит, я не… грязная для тебя? — вдруг спросила Вельмина, громко шмыгая носом. Цепляясь за него так отчаянно, как будто именно сейчас тонула в болоте.
— Душа моя, ничто не смывает грязь лучше, чем кровь врагов, которые уже никому ничего не расскажут, — рассеянно ответил Итан. И улыбнулся в темноту весенней ночи.
***
Озерцо, где Итан резал тростник, притаилось за небольшим пригорком. Там весело квакали лягушки, от воды тянуло прохладой, а само озеро отражало синее небо и зубчатую кромку выстроившихся на берегу деревьев. На водной глади покачивались глянцевые кругляшки нерасцветших еще кувшинок, скользили водомерки, и время от времени плескала крупная рыба.
Χорошее это было место. Чистое. Порой, нарезав тростника и свалив его в траву, Итан садился прямо на землю, закрывал глаза, подставляя лицо солцу и так замирал, ни о чем не думая. Прохладная синева озера обнимала его, и он как будто сам становился легче, охватывало предчувствие, что все дурное действительно осталось позади, и что дальше все будет хорошо — так, как ему хотелось. Вельмина выздоравливала. С каждым днем, прожитым у ведьмы, она все меньше вздрагивала, когда он брал ее за руку. И, кажется, даже взгляд стал светлее — по крайней мере, тени кошмаров отступили, уползли куда-то глубоко, под сердце. Итан понимал, что их все равно придется оттуда выковыривать — но все это было делом времени. И терпения. Так что… Он дочинит крышу, а потом они уйдут туда, где никто не будет знать о короле-драконе и Вельмине де Триоль.
Спускаясь с пригорка к желтой шелестящей стене тростника, Итан даже не сразу сообразил, что поменялось. Но спустя мгновение все кусочки мозаики стали на место: как будто кто-то измял, скомкал чистое спокойствие озера. Молодая трава была измята, кое-где земля перепахана так, словно здесь дрались. А ближе к воде — кровь, эти яркие пятна сложно с чем-то спутать. Взгляд метнулся на внезапный звук, и Итан увидел оседланную лошадь, великолепного гнедого жеребца с темной гривой. Похрапывая, он щипала траву.
Итан заторопился. Кровавые пятна вели к тростнику, к самой воде. Оскальзываясь на растоптанной траве, смешанной с мокрой землей, он спустился к кромке воды — и уже ничуть не удивился, увидев в ней человека. Собственно, все к этому и шло.
Было там неглубоко, и человек полусидел, опираясь спиной на заваленный тростник. Он был немолод, лицо как будто собрано из остных углов — нос, скулы, подбородок. Глаза — закрыты. Бледная рука зажимала рану на животе, кровь пачкала пальцы, тонкими струйками скатываясь в озеро.
Итан, шлепая по воде, добрался до раненого, присел рядом на корточки. Да, немолод. Всклокоченные седые волосы. Кустистые брови. И лицо — белое, как простыня. Одежда дорогая, золотая цепь на шее в палец толщиной…
