Сэмюэл Уолтерс. Клипер близ Ливерпуля
Вахта Карсуэлла длилась с часу ночи до четырех утра, и в это ночное время он оставался один на один со свирепыми матросами, которых постоянно пытался подчинить себе. Никакой укротитель тигров и представить себе не мог той неминуемой смертельной опасности, ежеминутно подстерегавшей Карсуэлла за каждой черной тенью на залитой мертвенно-бледным лунным светом палубе. Каждую ночь он рисковал жизнью, но всякий раз все кончалось благополучно. Эта кажущаяся обыденность, возможно, сделала его чересчур беспечным, но в ту ночь ему не удалось избежать своей трагической судьбы. Пробили шесть склянок, или три часа, на востоке только-только занялась заря, когда двое мулатов, Бланко и Дюран — но, неслышно сзади подкрались к Карсуэллу и обрушили на него жестокие удары гандшпугов. Юнга Эрли, который, разумеется, ничего не знал о заговоре, находился на полубаке. Сквозь шелест паруса над головой и плеск воды о борт он вдруг услыхал грохот и крики о помощи. Он бросился на корму и увидел, как Дюранно с какой- то безумной настойчивостью продолжал бить Карсуэлла по голове. Когда он попытался вмешаться, мулат свирепо рявкнул, чтобы тот живо вернулся назад в рубку, и Эрли подчинился. В рубке спали плотник — норвежец и француз по фамилии Кандеро; оба они не водили дружбу с бунтовщиками. Эрли поведал им, что случилось, причем его рассказ сопровождался воплями Карсуэлла, доносившимися откуда-то снаружи. Плотник выбежал из рубки и увидел беднягу с изуродованным до неузнаваемости лицом и сломанной рукой.
— Кто это? — крикнул Карсуэлл, услышав приближающиеся шаги.
— Это я, плотник.
— Ради Бога, перенесите меня в каюту!
Плотник нагнулся, чтобы поднять помощника капитана, но в этот момент Марсолино, один из заговорщиков, с силой ударил его по затылку, и тот упал на палубу. Удар был неопасным, но норвежец рассудил, что от этого дела лучше держаться подальше, и отправился обратно в рубку. Тем временем Бланко, самый сильный из бунтовщиков, с помощью другого негодяя подняли Карсуэлла, все еще взывавшего о помощи, и перебросили его через фальшборт прямо в море. Это была первая, но отнюдь не последняя жертва.
Внизу раздававшиеся с палубы дикие крики сразу услышал брат капитана Джордж Смит, отправившийся на корабле, как он полагал, в увеселительное путешествие. Он взбежал по сходному трапу, но не успел он оказаться на палубе, как ему тотчас же размозжили голову ударами гандшпугов. Бунтовщики заметили в нем единственное достоинство — он весил так мало, что один человек вполне мог перебросить его труп за борт. К тому времени проснулся капитан, который ринулся из своего салона в кубрик. Там его уже поджидали Леон, Ватто и Лопес, которые мгновенно закололи его ножами. Оставался только Тафир, второй помощник, но его приключения заслуживают более подробного описания, поскольку в конечном счете закончились они благополучно.
Он проснулся на заре от грохота и ударов, доносившихся с трапа и с палубы. Подобные звуки в столь ранний час значили для опытного моряка только одно — на судне разразился бунт, и это самое ужасное, что может произойти в открытом море. Сердце его упало, он быстро вскочил с койки и бросился к трапу. Путь ему преградило распростертое тело Джорджа Смита, на голову которого все еще обрушивались удары. Стараясь пробраться наверх, Тафир получил сильный толчок, сбросивший его вниз. Сбитый с толку, он поспешил в кубрик и увернул сильно чадившую лампу. Наверное, тот, кто ее зажигал, очень волновался в предвкушении кровавого пира. Потом он заметил сплошь исколотое ножами тело капитана, лежавшее на ковре в пропитанной кровью пижаме. Придя в неописуемый ужас от всего увиденного, он бегом вернулся в свою каюту и запер дверь, беспомощно дрожа от дурных предчувствий и гадая, что же бунтовщики предпримут дальше. Возможно, он не отличался стойким характером, но всего случившегося с лихвой хватило бы, чтобы вселить страх в самых отважных. В рассветный час после внезапного удара далеко не всякий сможет собраться с силами, к тому же увидев тех, с кем он накануне ужинал, лежащими в луже крови, Тафир, похоже, совершенно лишился присутствия духа. Дрожа и плача от собственного бессилия, он напряженно ждал звука шагов, которые явились бы для него предвестниками смерти.
Наконец, они пришли. По меньшей мере шестеро мужчин тяжело ступали по скрепленным медными уголками ступеням трапа. В дверь тяжело забухали и приказали ему выйти. Он знал, что хлипкий замок его не спасет, так что он повернул ключ и сделал шаг вперед. Увиденное им могло потрясти куда более смелого человека. Убийцы стояли прямо перед ним — Леон, Карлос, Сантос, Бланко, Дюранно и Ватто. Сами по себе отвратительные при свете дня, в тусклом утреннем свете, да еще вооруженные окровавленными ножами и дубинками, они являли собой настолько ужасающее зрелище, которое могло породить лишь горячечное воображение автора романов о восставших из мертвых, вампирах и прочей нечисти. Манильцы молча стояли у двери, образуя полукруг, и их дикие монголоидные лица были обращены к нему.
— Что вы хотите со мной сделать?! — в отчаянии вскричал Тафир. — Вы хотите меня убить?
Говоря это, он все время цеплялся взглядом за Леона, поскольку тот сделался главарем потому, что единственный из всей шайки говорил по — английски.
— Нет, — ответил Леон. — Мы не будем тебя убивать. Но мы убили капитана и его помощника. Кроме тебя, никто ничего не знает о навигации. Ты должен привести корабль туда, где мы сможем безопасно высадиться на землю.
Дрожащий от страха Тафир, не верящий своим ушам, что ему удалось избежать гибели, тотчас же принял это предложение.
— И куда мне надо привести корабль? — еле слышно спросил он.
Темнолицые зашептались между собой по-испански, и, наконец, Карлос ответил на ломаном английском.
— Приведи к Рио де ла-Плата, — прокаркал он. — Хороший страна! Много испанский!
Итак, новый курс стал известен.
Затем, словно повинуясь внезапно охватившему их отвращению, бездушные негодяи взялись за швабры и вымыли капитанский салон, кубрик и все каюты. Тело капитана обмотали веревками и вытащили на палубу. Тафир, надо отдать ему должное, всячески пытался вмешаться, чтобы придать хоть какую-то толику приличия этим, с позволения сказать, похоронам.
— Туда ему и дорога! — радостно крикнул левантинец Ватто, услышав всплеск рухнувшего в воду тела. — Теперь уж он нас никогда не отругает!
После этого всех собрали в кают-компании, за исключением француза Кандеро, стоявшего у штурвала. Всем непричастным к бунту и бесчинствам пришлось разыгрывать одобрение всего происходящего, дабы спасти свои собственные жизни. Вещи капитана разложили на столе и разделили на семнадцать частей. Ватто настаивал, чтобы поделили на восьмерых, тех, кто участвовал в бунте, однако Леон, проявив изворотливость и сообразительность, категорически заявил, что в «деле» участвовали все, и поэтому каждый должен получить свою долю добычи. Разделу подлежали деньги и одежда, а также большой ящик с обувью, которой капитан время от времени приторговывал в портах. Очень скоро все щеголяли в новой обувке. Денег набралось примерно по десять фунтов на каждого, часы же решили пока не трогать, а продать, когда окажутся на берегу, и поровну поделить выручку. Потом бунтовщики с комфортом устроились в капитанском салоне, судно изменило курс, направляясь теперь в Южную Америку, и началась вторая часть трагического плавания клипера «Флауэри Лэнд».
