Севастьян оживился. Он даже и не оживился, а как-то воспрял, расправил плечи, заиграл глазами и не к месту засуетился:
– Подожди-ка, подожди! Так, если я правильно понял, ты теперь богатая наследница?
– Очень богатая! Ты даже не представляешь насколько! – окатила его ледяным взглядом бывшая жена. – Только ты зря хвостом машешь, ты мне не муж!
– А девочку так и не нашли? Вот ведь, ни могилки, да? Ни памятника… – проняло Аллочку. – Даже веночек некуда положить…
Ирина тряхнула головой:
– А я и не хотела могилку. Я знала, что моя дочь жива… Письма везде писала… А однажды, уже больше десяти лет прошло, приезжает ко мне маленькая такая, хрупкая девушка…
– Дочка? – ахнула Гутя.
– Да нет, взрослая девушка, просто… хрупкая такая… Девушка журналисткой оказалась, в местной газете работала. И рассказывает мне странную историю…
– Я знаю, я! – вскочила Анна Ивановна. – Тода меня еще не было здеся, но бабы болтают…
На нее шикнула дочь:
– Мам, ну не лезь, пусть человек говорит!
– Ага, говори!
Ирина поежилась, будто ей вдруг стало холодно в натопленном доме, и ее снова начало потряхивать. Зять, уже не дожидаясь, быстренько налил коньяка, и все с замиранием ждали, когда Ирина продолжит рассказ. Гутя никак не могла поверить словам женщины, однако и на Севастьяна теперь было жалко смотреть – нет прежнего лоска, фальшивое равнодушие, а глаза так и мечутся от страха.
– Журналистка мне рассказала, что в окрестностях деревни Маловка отловили стаю… бродячих собак… и в этой стае нашли… девочку, – вдруг выговорила Ирина.
– Ах ты, ужас какой! Мертвую? – всколыхнулась Аллочка.
– Нет, почему? Живую…
– Да лучше б мертвую, – не удержался Севастьян.
Его облили молчаливым презрением.
– Девочка была жива, – продолжала Ирина. – Но… она… она перестала быть человеком…
– Как это? – ужаснулась Гутя.
Ирина пожала плечами и, сдерживая слезы, пояснила:
– Ну… она не могла говорить, пряталась от людей, ходила на четырех конечностях, не признавала одежду…
– Она с собаками прожила больше десяти лет, – тихо пояснил Кареев. – Переняла их повадки и привычки…
– Эту девочку с трудом отловили, – продолжала Ирина. – Она боялась людей, кусалась, царапалась, рычала… К тому же стая никак не хотела ее отдавать, кидались на людей… ну в общем… Это Ляна была…
Севастьян вскочил:
– Ну с чего ты взяла, что это была Ляна?! Ну с чего?! Времени черт-те сколько прошло, как девочка потерялась, а ты вот так сразу увидела какую-то полусобаку – и ах! Это моя Ляна!
– Замолчи!!! – страшно закричала Ирина. – Ты не можешь понять!! Ты не знаешь!! Я… Одиннадцать лет ложилась спать, вспоминая только свою дочь! Я помнила каждую родинку на ее тельце! Я знала каждую ресничку! Каждый пальчик! Пусть ее не было, да!! Но она всегда была перед глазами!! А тот шрамчик, ты помнишь? Над бровью!! Она в годик из коляски выпала по твоей вине!!! Он был у той полусобаки!! И четыре родинки на лопатке, будто кто вилкой прикоснулся, они тоже были!!! И возраст! И еще… она была копия ты!!!
– Я же говорю – кобель… – тихо шепнула Гуте Аллочка.
– …Она уже взрослая, тринадцатилетняя, была на тебя похожа как две капли!! Но… ты же не видел, а я… это я видела!
Теперь уже Ирину трясло как в лихорадке, даже коньяк не помогал. Все притихли, и только Севастьян шагал по комнате, засунув руки в карман, не зная, как возразить.
– Да сядь ты, не мельтеши! Прямо ходит он тут еще… – рыкнул на него молодой хозяин. И Севастьян тихонько присел.
Ирина после крика сникла, припала к кружке, которую ей заботливо наполняли, и заговорила тихо, опустошенно:
– Восемь месяцев я боролась за Ляну. Сначала в больнице, потом нас выписали домой, под наблюдение врачей… Ох уж это наблюдение. Постоянная толкотня в комнатах, какие-то посторонние люди, разговоры, хихиканья за спиной… Это сначала было всем в диковинку, а потом уже как-то привыклось, и самим медикам уже надоело нас пасти… А Ляна боялась. Она старалась спрятаться куда только можно – под диван, под кровать… только поздно вечером, когда мы оставались одни, она вылезала из шкафа, где устроила себе какое-то подобие норы… выла… Каждую ночь она так страшно выла. Говорить так и не научилась, мясо любила… сырое.
– Это как же вы жили? – покачала головой Анна Ивановна. – Мясо-то нынче… Я говорю – ты ж, поди, и не работала, жили-то на что?
– Мне помогали… картину продала… Да не помню я – как… Я тогда каждую минуту только возле дочери крутилась, ее кормить пыталась, говорила с ней тепло, ласково… – Ирина горько усмехнулась и тихо, будто по секрету, добавила: – Я даже сама с ней лаяла, ну, чтобы ей не так одиноко было. Она уже ко мне привыкать стала, а потом… А потом у Ляны какие-то проблемы с желудком начались. Снова медики забегали, ну и… У нее организм какое-то лекарство не принял, и она… она умерла…
Повисло тягостное молчание. Потом Анна Ивановна подошла к Ирине, укутала ее пушистым платком и, утирая себе нос, мягко произнесла:
– А ты не горюй, девонька… Отпусти дочку-то, отпусти. Намаялась она, а с собаками… так это, может, и ничего, собаки, они другие-то ишо лучше людей будут. А теперя ей хорошо там, ты успокойси, на могилку вот цветочки принеси, псинку каку приласкай, твоя дочка, глишь, и порадуется там за тебя-то… Ты ж все сделала, чоб ей хорошо было, никто не виноват, выпало так, чоб дитю твоему страсти испытать…
Глаза Ирины блеснули дьявольским огнем.
– Несправедливо выпало, я вам скажу… – недобро хмыкнула она. – Папаше ее, значит, выпало по бабам скакать, жизнью наслаждаться, а девочка моя под плитой? Неправильно это получалось…
– Почему получалось? – вдруг насторожился Кареев. – А сейчас что – получается все правильно?
Ирина откинулась на спинку стула, вытянула затекшие руки и будто выпустила из себя демона.
– Конечно. Я исправила эту ошибку, – высокомерно улыбалась она. – Я сурово наказала Севастьяна. Правда, он и не знал, что это я, думал – судьба его карает, но…
– Подожди-ка! – встрепенулся Севастьян. – Какая кара? Я ничего не понял… Ты в мой офис, что ли, влезла? Счет переписала? Или… Убить меня хотела?
Ирина округлила глаза:
– Ты что – не понял?! Я столько старалась, а ты даже не сообразил, что ли?!! А те бабы, которые рядом с тобой гибли как мухи, это что – не кара?!
– Ф-фу-у… – с облегчением выдохнул Севастьян и поделился радостью: – Понимаете, я дело новое открываю, такие деньги туда убухал, в долги влез страшенные, уж подумал, что она пронюхала, влезла, а она про женщин…
Тут он сообразил, что говорит совсем не то, немедленно нахмурился, печально ухватился за лоб и медленно простонал:
