«Все это может быть простым совпадением,— говорит генерал-атторней,— но это факты, и какое бы толкование им ни придавалось, они заслуживают вашего внимания».
В понедельник, 19-го числа, Пальмер уезжает в Лондон, предварительно дав больному какого-то сиропа, также вызвавшего рвоту. После его отъезда и до его возвращения больному стало значительно лучше.
Оставив Кука в его комнате вставшим с постели и одетым, в разговоре с двумя жокеями, явившимися для переговоров о других предстоявших скачках, генерал-атторней идет за Пальмером в Лондон, чтобы проследить за ним там и сообщить присяжным, чем он там занимался. Это естественный и правильный порядок изложения, и я не стал бы напоминать об этом, если бы не имел в виду тех, кто еще не достиг совершенства в крайне трудном искусстве простого повествования о фактах. Пальмер, по-видимому, «написал письмо некоему Геррингу, чтобы условиться о встрече с ним в Лондоне; Герринг также играл на скачках; был и на скачках в Шрюсбери».
Мне хотелось бы обратить внимание читателя на особый оборот речи, часто встречающийся в устах генерал-атторнея; столь часто, что можно думать, это делается с намерением. Он не говорит: «Написал письмо некоему Геррингу, также игравшему на скачках» и т. д. Он говорит: «Герринг также играл на скачках» и т. д. Мне представляется, что последний оборот достигает несравненно большего эффекта в изложении приведенного обстоятельства; мысль как бы прерывается на минуту, и некоторая отрывочность изложения подчеркивает замечание оратора.
Пальмера спрашивают о здоровье Кука; он говорит, что ему хорошо; что он принял каломель и не выходит, и «я приехал к вам, чтобы выяснить его расчеты». Для этих расчетов Кук обыкновенно пользовался услугами некоего Фишера, но Пальмер не называл последнего. Пальмер предъявил Геррингу список сумм, которые должен был получить Кук, и указал имена тех лиц, от которых должны были поступить деньги, всего на сумму 1 тыс. 20 фунтов стерлингов. Пальмер предложил Геррингу удержать в свою пользу 6 фунтов стерлингов и выплатить некоему Шелли 30 фунтов стерлингов, прибавив: «Если увидите Вильяма, скажите, что Кук заплатит ему в четверг или в пятницу»; он спросил, сколько останется за вычетом упомянутых денег; Герринг сказал: 984 фунта стерлингов, Пальмер подтвердил это: «Я дам вам 16 фунтов стерлингов; всего 1 тыс. фунтов стерлингов; удержите себе 200 фунтов в уплату моего векселя; заплатите Падвику 350 фунтов и Пратту 450 фунтов», обратив, таким образом, деньги Кука в уплату своих долгов. «Это установлено бесспорно»,— заметил генерал-атторней. Затруднительный факт для подсудимого. При этом свидании он, кроме того, выплатил Геррингу свой незначительный долг ему (5 фунтов стерлингов), разменяв для этого бумажку в 50 фунтов стерлингов. Письма, отправленные затем Геррингом на имя Кука по поводу этих расчетов, были перехвачены начальником почтового отделения по просьбе подсудимого.
В 9 часов вечера Пальмер вернулся в Ружли; он зашел к Куку и от 10 до 11 часов то входил, то выходил от него. В эту минуту, как раз в то время, когда Пальмер так близок к Куку, присяжные узнают, что в тот же вечер он был у некоего Ньютона, служившего фельдшером у врача Сальта, и взял у него три грана стрихнина; зная Пальмера за врача, Ньютон без всяких колебаний передал ему яд. «В этот день д-р Бамфорд прислал те же пилюли, которые давались больному в субботу и в воскресенье. Доктор, по-видимому, лично приносил пилюли в гостиницу и отдавал их экономке; она передавала их наверх; но после этого приходил Пальмер и каждый вечер собственноручно давал лекарство больному. Нет сомнения, что в понедельник вечером Кук принял пилюли. Были ли это пилюли, приготовленные д-ром Бамфордом, т. е. те же, какие он принимал в субботу и в воскресенье, или Пальмер подменил их другими, в которых был стрихнин,— это должны решить присяжные».
В 12 часов в комнате больного раздались крики; у него начались судороги, но он был в сознании; присяжные твердо помнят, что это один из признаков столбняка, вызываемого стрихнином. К нему входит Пальмер, дает ему какое-то лекарство; оно вызывает рвоту. Больной несколько успокоился и просил женщин растирать ему ноги. Женщины заметили, что ноги у больного были холодные, окоченелые (другой признак столбняка от стрихнина).
«На следующее утро, между 11 и 12 часами,— продолжает оратор,— произошло нечто чрезвычайно замечательное. Пальмер явился в аптеку некоего г-на Гокинса в Ружли. Он не имел с ним дела за последние два года, ибо в течение этого времени покупал все, что ему было нужно, в аптеке г-на Тирльби, бывшего помощника г-на Гокинса, занявшегося затем собственным делом». Пальмер, как мы знаем, передал ему свою практику. «На этот раз, однако, Пальмер обратился в аптеку г-на Гокинса. Вынув из кармана бутылку, он сказал, что ему нужно две драхмы синильной кислоты. В то время как ему приготовляли заказанное, в аптеку вошел и Ньютон, тот самый, у которого перед тем он брал стрихнин; Пальмер схватил его за руку и сказал, что должен сообщить ему нечто очень важное, поспешно вывел его на улицу и продержал его там некоторое время, разговаривая о самых ничтожных вещах» (которые теперь оказываются чрезвычайно важными). «В эту минуту к ним подошел некий г-н Брассингтон, и г-н Ньютон вступил с ним в разговор. Пальмер воспользовался этим, чтобы вернуться в аптеку, и потребовал еще шесть гран стрихнина и некоторое количество опия в растворе. Получив то и другое, он ушел. Вслед за тем в аптеку зашел г-н Ньютон и, удивленней по-, сещением Пальмера (вот незначительное обстоятельство, приведенное не без расчета и не лишенное значения впоследствии), спросил, из простого любопытства, что брал Пальмер в аптеке. Ему сказали».
Здесь, как бы в назидание для людей менее опытных, перед обвинителем возникло некоторое затруднение. «Я должен отметить одно обстоятельство, не лишенное значения по отношению к показанию г-на Ньютона. При допросе у коронера он упомянул только о первом случае покупки стрихнина Пальмером; и только вчера, с всяческими выражениями сожаления о том, что ранее не умел объяснить всего, ему известного, он сообщил властям, что Пальмер брал у него стрихнин в понедельник вечером».
Очень сомнительное обстоятельство. Защита, конечно, имеет в виду воспользоваться им. Нельзя было допустить, чтобы присяжные узнали это лишь на перекрестном допросе, ни даже на первоначальном; это было бы слишком опасно для обвинения. Надо, чтобы они узнали о нем от самого обвинителя; надо признать его значение и прямо сказать, что им нельзя не считаться с ним. Было заранее очевидно, что придется сдать это орудие неприятелю; следовательно, надо было заклинить его. Посмотрим, что сделает оратор.
«Вы должны сами решить, г-да присяжные заседатели, насколько заслуживает доверия показание этого свидетеля; но вы не должны терять из виду, что, как бы ни отнеслись вы к словам г-на Ньютона, другой свидетель, г-н Роберте, правдивость которого не допускает и тени подозрения, установил перед вами факт покупки яда подсудимым в аптеке Гокинса во вторник».
При наличности этого показания разноречие в словах г-на Ньютона можно оставить в стороне; оно уже не опасно для обвинения; но с ним не так легко было бы справиться, если бы генерал-атторней не коснулся его во вступительной речи. Устранив это маленькое затруднение, оратор возвращается к своему рассказу:
.«Кук должен был получить деньги, выигранные им в Шрюсбери. Пальмер посылает за Чеширом, начальником почтового отделения, которому был должен 7 фунтов стерлингов. Чешир, рассчитывая на уплату долга, приносит заготовленную расписку, но вместо платежа Пальмер, сообщив ему, что Кук по своему болезненному состоянию не может писать, просит его написать чек на фирму Ветерби в сумме 350 фунтов на имя Пальмера. Чешир заполняет текст чека с припиской: "Прошу выданную сумму отнести на мой счет". Пальмер говорит при этом, что надо будет дать чек Куку для подписи. Куда девался затем этот чек, генерал-атторней не знает, и это обстоятельство не входит в предмет спора; известно только, что в ту же ночь Пальмер отправил в контору Ветерби чек, по которому контора отказалась выдать деньги. Был ли это чек с подлинной подписью или, как многие документы, проходившие через руки Пальмера, подложный — это скажете вы».
Подчеркнув таким образом новую улику, оратор предоставляет ее оценку присяжным, уверенный, что они не забудут ее.
Оставив на время больного, чтобы изложить присяжным эти обстоятельства, не нарушая последовательности событий во времени, обвинитель «возвращается к Куку» и объясняет присяжным, что в течение следующего утра
Пальмер присылал ему кофе и бульон и что то и другое вызвало обычные последствия, т. е. рвоту, и рвота продолжалась в течение целого дня до вечера.
Теперь «на сцене появляется новое лицо». Это новое лицо — друг Кука, врач Джонс. Пальмер написал ему письмо в котором весьма неосмотрительно сообщал, что «Кук страдал тяжким желчным припадком, сопровождающимся поносом», и говорил: «Желательно, чтобы вы приехали сюда как можно скорее». Это обстоятельство, по словам обвинителя, «заслуживает внимания». Он говорит: «Следует ли придать этому приглашению смысл, благоприятный для подсудимого, или это является указанием на глубоко обдуманный расчет подкрепить предположение, что Кук умер естественной смертью,— несомненно одно: что сообщение о том, будто Кук страдал желчным припадком и поносом, было совершенно ложно».
