Он решил уйти. Побродить часок по городу. Развеяться. В это время в дверь постучали.
— Открыто! — нехотя отозвался Поярков.
Вошла она, та самая заказчица с газовым шарфиком на лице. Амурская казачка.
Этого еще не хватало! День неожиданностей. Поярков изобразил на лице такую муку, что заказчица не решилась пройти вглубь, к стулу, а замерла у двери.
— Не ко времени, что ли? — спросила она. Она была какая-то смущенная, виноватая.
— Пришли заказ вернуть? — зло бросил Поярков.
— Нет, что вы? Хотела сказать, чтобы не приходили в среду… Не надо…
Да, она чувствовала себя виноватой. Но вроде не перед ним, а перед кем-то другим, и тот, другой, послал ее на Биржевую улицу извиниться.
Не шло ей это смущение, виноватый тон не шел. Она была сильной, смелой, уверенной в себе. И рдела сейчас вся от сознания жалкости своей, унизительной для гордого человека
— Не надо так не надо, — обреченно и немножко грустно произнес Поярков. Все у него сегодня рушилось. Все, и это тоже.
— Только вы не сердитесь.
— Отчего же я должен сердиться? Вы назвали день, вы вправе и отменить. Если бы я назначил, другое дело…
— Так назначьте!
— Что?!
— Назначьте, говорю, только не среду. В среду нельзя… Меня не будет.
— Ерунда какая-то! — развел руками Поярков. — Вы понимаете, что говорите. Я хозяин только в своей мастерской, да и то временно, пока плачу аренду господину Сахарову. «Бомондом» не распоряжаюсь. Да и желания не имею распоряжаться. Там другие хозяева. Вы, может быть…
Широко открытыми глазами казачка смотрела на Пояркова. Он сердился, и это пугало ее.
— Вот мною и распорядитесь, — сказала она просто.
— Нет, вы ничего не понимаете. Абсолютно ничего. — Поярков пододвинул к ней старый, с потертой обивкой, стул — Садитесь!
Она кивнула, благодаря за приглашение, села на краешек и стянула с лица газовый шарфик. Еще красивей и неотразимей было это лицо. Волнение сделало его подвижным, глаза горели ярко, и вся чернота их будто выплескивалась на Пояркова. Он, как и в прошлый раз, застыл пораженный.
— Вами распорядиться? — спросил он робко.
— Ну да. Отчего же нет? Катькой все распоряжаются.
Циничное признание. Но Поярков уловил в тоне, каким казачка произнесла фразу, еще и вызов. Вызов оскорбленного человека.
— Вы не из тех, кем распоряжаются.
Она поняла, что переборщила. Конечно, ею распоряжались. Были такие. Только трудно им приходилось.
— Из тех… — сказала она упрямо.
— Что из того? Я тоже не распорядитель.
Казачка оглядела закуток, в котором царствовал мастер:
— Да, конечно…
— Значит, не мне назначать вам время и место.
— Как же тогда встретимся? — снова сказала она просто, будто виделись они много раз и надо было снова условиться о свидании.
Поярков опустился на скамеечку против заказчицы, посмотрел ей в глаза:
— Ну вот что, Катя…
— Катька, — повторила она.
— Все же Катя.
— Если уж хотите звать по-настоящему, то Люба, — открыла она свое имя и сделала это, стесняясь и тупя глаза. Почему-то ей стыдно было произносить два имени вместе.
— Хорошо, — улыбнулся он. — Хорошо, что Люба…
— Почему?
— Не знаю почему, но хорошо… Так вот, Люба, я сошью вам красивые туфли. Чудесные туфли. Весь Харбин завидовать станет… Но в «Бомонд» не пойду.
— Не пойдете? — Боль затенила ее лицо, боль отчаяния. — Как же так не пойдете? Нельзя вам не идти.
— Это что-то новое. Почему нельзя?
— Зову ведь… Не всякого Катька зовет.
— Догадываюсь.
— Коли догадываетесь, то идите. Только назначьте день!
Он вскочил:
— Да зачем я вам нужен, Люба? Покажу товар хоть сейчас. — Он полез в шкафчик, где хранились образцы, и стал копаться там.
— Не стану смотреть, — сказала Катя.
— Станете! — отбросил он ее возражение и еще глубже всунулся в шкаф.
Катя поднялась, отодвинула шумно стул и тем дала понять, что недовольна и собирается уйти.
— Куда? — испугался он.
— Да туда… откуда пришла.
Поярков бросил свои образцы — ворох цветных обрезков, с которыми возился, кинулся к Кате, взял ее за руку:
— Нет, не уйдете!
— Вот и уйду. — Большая, сильная, решительная, она шагнула к двери.
— Да что вы в самом деле, Люба?! Или туфли не нужны?
Неопределенно как-то она пожала плечами:
— Может, и не нужны…
— Так что вам нужно?
— Не догадываетесь?
— Нет.
Катя была уже у двери и тронула ее. Створка скрипнула тревожно.
— Прощайте, Борис Владимирович!
Его не испугало ее желание уйти, а если и испугало, то не настолько, как вот это «Борис Владимирович».
— Откуда вы знаете мое имя?
Она улыбнулась:
— Знаю.
Лукавая была улыбка, задиристая какая-то.
— Да откуда же?
— Недогадливый вы человек, Борис Владимирович… Однако, пустите, уйду я… — Требовательным движением Катя высвободила свою руку из ладони Пояркова.
— Нет уж! — Он преградил ей дорогу. — Прежде скажите, откуда знаете.
— Какой вы, право, любопытный и настырный… Вот только…
— Что?
— Несмелый…
Его ожгли эти слова.
— Не похож… Не похож на ваших знакомых, — проговорил он с явным желанием оскорбить гостью.
Она вспыхнула:
— А обижать меня не надо, хотя я и Катька всего лишь. Пустите-ка!
Поярков отстранился и дал ей возможность пройти. Без охоты сделал это, с сожалением даже — не гори в нем упрямство, не пустил бы Катю. Однако уж если замахнулись друг на друга, надо бить, и бить по-настоящему.
— Бывайте! — произнес он зло, сквозь зубы, и распахнул перед ней дверь.
Катя торопливо набросила на лицо газовый шарфик и выскользнула на улицу.
Наступила среда. Ничего знаменательного она собой не несла. Встречу, назначенную прежде на этот день, Катя отменила, а других встреч или приглашений не было. К тому же о встрече с Катей вообще не могло быть речи — он обидел ее и почти выпроводил из мастерской. И все же именно со средой Поярков связывал то волнение, то тревожное ожидание, что родилось в нем и с наступлением этого дня стало невыносимым. Работа не шла. Трижды он брался за сапоги важного господина и трижды откладывал их. «Не до этого», — говорил он себе, хотя почему не до этого, объяснить не мог. Сапоги все же заказаны были. Небось важный господин не откажется от них, как отказалась от туфель Катя. Впрочем, все может быть. Не принял же он в понедельник Пояркова, и жена не приняла. Все разом отвернулись от него, и отвернулись в тот момент, когда положение казалось ему устойчивым и надежным.
