И они забыли. Компартия Испании стала ориентироваться на средний класс и говорить больше о национальной независимости, чем о социализме. Во время гражданской войны ее ряды пополняли, главным образом, мелкие предприниматели, офицеры, чиновники. По сути, КПИ занимала позиции национального, патриотического социализма. Но только ее национальный социализм, в отличие от гитлеровского, был свободен от ксенофобии и шовинизма.
В то же самое время Сталин стоял на сугубо прагматических позициях. Ему нужно было взять максимум от испанского республиканского правительства — для нужд экономики СССР. При этом само военное вмешательство было сведено к минимуму. Вообще, на стороне республиканцев сражались всего лишь 34 тысячи человек. Из них всего 2 тысячи представляли Советский Союз: «584 военных советника и инструктора, 772 летчика, 354 танкиста, 77 моряков, 166 связистов, 140 саперов, 100 артиллеристов, 204 переводчика и в небольших количествах политработники и специалисты тыла» (Усовский А. Сталин и испанская война.).
Союз в огромном количестве поставлял Испании разные вооружения, но делал это отнюдь небезвозмездно. Сначала мы брали плату наличными, а потом предоставили Испании кредит — под гарантии ее золотого запаса, который и был вывезен в СССР. То есть Сталин провернул в Испании успешнейшую коммерческую операцию. И то, что республиканцы проиграли, его особо не расстраивало. Вряд ли «отцу народов» была нужна западноевропейская социалистическая республика, напичканная разного рода леваками, троцкистами и либералами. Такое образование могло в любой момент развернуться против СССР, да еще и под флагами «подлинного социализма». Нет уж, увольте!
А вот у Германии и Италии, которые помогали Франко, ничего дельного не вышло. Каудильо победил, но толку от этого было мало. Он ведь так и не вступил в войну с Англией на стороне Тройственного союза. От него ждали, что он поможет захватить Гибралтар и тем самым решит ситуацию в Средиземноморье в пользу Германии и Италии. Но этого так и не произошло. Франко цинично предал своих союзников, несмотря на то, что они сделали все для его победы. «На испанской земле побывало более 250 000 итальянских солдат и офицеров, из которых более двадцати тысяч сложили там свои головы, — пишет А. Усовский. — Согласитесь, это более чем серьезная помощь другу и союзнику — при том, что бывали моменты, когда из трехсоттысячной армии фалангистов сто пятьдесят тысяч составляли итальянцы!.. Вся итальянская боевая техника, все вооружение, вообще все, что получил Франко от Муссолини, — шло в виде безвозмездной помощи или, в крайнем случае, поставлялось в форме товарного кредита. Не говоря уже о том, что пенсии семьям павших на испанской земле итальянских военнослужащих платила Италия. То есть все расходы по своей испанской эпопее Муссолини взял на себя — вернее, записал в убытки итальянского бюджета… Гитлер… при первых же позывах с Пиренеев незамедлительно отправил на помощь Франко легион «Кондор» — всего на Иберийском полуострове успело повоевать более двадцати пяти тысяч немецких солдат и офицеров… Жалованье немецкие военнослужащие получали от немецкой казны — а равно оттуда же им шли командировочные, суточные, представительские и прочие суммы. То есть Гитлер, опять же, послал сражаться за Франко своих солдат за счет Германского рейха — что не стоило Каудильо ни песеты» («Сталин и испанская война»).
Ну и, спрашивается, у кого было больше государственной мудрости — У Сталина или же у дуче с фюрером? По словам чилийского дипломата М. Серрано, который был приближен ко многим сильным мира сего, Гитлер сожалел по поводу своей «испанской политики». Фюрер пришел к выводу о том, что Германия поддержала «не тех». Конечно, не тех — Франко был марионеткой в руках адмирала Канариса, агента влияния Англии.
Прозрение пришло к Гитлеру очень поздно. Он надеялся, что когда-нибудь эмигранты-республиканцы вместе с левыми фалангистами («фашистами») поднимут победоносное восстание против Франко. Он явно имел в виду сталинскую когорту республиканцев. Эх, если бы Гитлер еще при этом понял, что именно Сталин, воспитавший такие кадры, был главным противником и мировой революции, и мировой плутократии. История пошла бы тогда совершенно по-иному.
Обращает на себя внимание то, что оправдание «гуманиста» и германофоба Бухарина, совпало с решением поддержать испанских левых, противостоящих европейскому национализму. Также любопытно и абсурдное обвинение (на августовском процессе) Зиновьева и Каменева в сотрудничестве с нацистской разведкой. Будучи левыми, они, безусловно, никак не могли работать на Гитлера. Такое ощущение, что организаторы процесса указывали на Германию как на главного врага, демонстративно игнорируя простейшие вещи. Обычно организацию всех «московских процессов» приписывают Сталину, но в 1936 году засудить Зиновьева и Каменева хотело все высшее партийное руководство, в среде которого Сталин не чувствовал себя уверенно. Более того, летом-осенью сталинская группа теряет инициативу, уступая ее «стойким ленинцам» — интернационалистам. Это обстоятельство делает понятным германофобскую упаковку первого московского процесса.
А вот на третьем процессе (март 1938 года), когда Сталин уже расправился с большинством своих противников, внешнеполитический антураж был совсем иным. «Право-троцкистов» Бухарина, Рыкова, Крестинского и др. обвиняли в том, что они пытались сорвать нормализацию отношений между СССР и Германией, причем именно с 1933 года, когда Гитлер пришел к власти. На процессе утверждалось — «троцкисты-бухаринцы» еще в 1931 году вступили в сговор с определенными кругами в нацистской партии. Оказывается, в 1936 году ими планировалось втянуть Германию в войну с СССР. Сталин явно указывал Гитлеру на тех, кто мешает сближению двух социалистических и национальных государств. И он же обращал его внимание на то, что в самой НСДАП существуют силы, заинтересованные в их стравливании. Скорее всего, вождь имел в виду англофилов в высшем немецком руководстве — таких, как Гесс, сбежавший в Англию в 1941 году.
Радека «зачищают»
Было бы совершенно невероятным, если бы Сталин отказался от борьбы и позволил съесть себя просто так, за здорово живешь. Используя положение Ежова, возглавлявшего Комитет партийного контроля, вождь пошел в атаку на наркомат Орджоникидзе. В качестве первого рубежа им был выбран Г. О. Пятаков, заместитель Серго и бывший троцкист. В конце июля арестовали его жену, а 10 августа с ним «поработал» Ежов. Председатель КПК был поражен реакцией Пятакова. Тот заявил, что ничего не может сказать в свое оправдание, «кроме голых опровержений на словах». Виновным же он себя признал только в том, что не обратил должного внимания на «контрреволюционную работу» своей жены. С целью искупить эту вину Пятаков предложил дать ему самолично расстрелять всех оппозиционеров, которых приговорят к высшей мере на будущем процессе. Он даже был готов расстрелять собственную супругу.
Такое поведение не могло не настораживать. Все деятели оппозиции, попавшие под подозрение, пытались выдвинуть хоть какие-то аргументы в пользу своей невиновности. И уж если не смог ничего сказать Пятаков, то это говорит о его полной растерянности. О том же самом говорит и совершенно абсурдное предложение самолично расстреливать приговоренных. Пятаков испугался, причем испугался до неприличия. Спрашивается, что же так напугало этого «пламенного революционера», в свое время боровшегося в подполье? Его ведь не только не пытали, но даже и не допрашивали. Ни одного смертного приговора ни одному из лидеров оппозиции еще не было вынесено, все считали, что и Зиновьева с Каменевым в конце концов помилуют. Очевидно, Пятаков действительно был замешан в оппозиционной деятельности, и арест жены его просто сломил.
Несмотря на более чем подозрительное поведение Пятакова, его не арестовали, и целый месяц держали на свободе. Тут явно не обошлось без заступничества Орджоникидзе. Но вот наступило 12 сентября, и органы все же забрали Пятакова. Комиссия Ежова сделала свое дело. Слишком уж подгадил себе Пятаков своим истеричным поведением и слишком уж боялись в высшем руководстве троцкистов (даже бывших).
Это был ответный удар Сталина, нанесенный по Орджоникидзе. Серго долго не хотел смириться с арестом своего подчиненного. Когда один из директоров НИИ принялся публично ругать Пятакова, нарком его резко осадил: «Легко нападать на человека, которого здесь нет и который поэтому не может защититься. Подождите, пока Юрий Леонидович вернется». Орджоникидзе даже посетил Пятакова в тюрьме, пообещав ему скорое освобождение.
Потом, правда, Серго переменит свою точку зрения. По воспоминаниям его жены, Зинаиды Григорьевны, после прочтения показаний, данных Пятаковым, Орджоникидзе возненавидел его со страшной силой. Очевидно, его показания действительно содержали реальные факты сотрудничества Пятакова с троцкистами. У нас обычно представляют все дело так, что Пятаков себя оговорил (под давлением следователей НКВД), а простодушный Серго поверил. Но утверждать такое — это значит делать из Орджоникидзе последнего идиота, которым он, конечно же, не являлся. Надо думать, что Орджоникидзе, прожженный политический интриган, отлично знал специфику работы НКВД и то, как оно выбивает показания. Его вряд ли мог убедить сам факт дачи Пятаковым показаний. Но было в них нечто, что Орджоникидзе вполне убедило.
