Хвалис вздохнул и пошел по тропе, не торопясь, не обращая внимания на порывы ветра и первые капли дождя. Уход был не намного лучшим выходом, чем смерть, – ведь никогда он больше не вернется на Угру, не увидит Далянку… Или – еще вернется?
Молния ослепительно вспыхнула над головой, осветив каждую травинку. И в этой яркой вспышке Хвалис увидел, что перед ним стоит женщина – стоит, как сама Громовица Опалена, госпожа этой грозовой стихии. Он узнал Галицу, но сам не поверил глазам. Это была словно бы совсем другая женщина – властная, уверенная. Черты этой женщины и раньше понемногу поступали под привычным обликом послушной и недалекой челядинки, но именно сейчас Хвалис осознал, что перед ним совсем не та женщина, к которой он привык, – словно молния осветила наконец ее глубоко спрятанную внутреннюю суть.
Лютомер остановился посреди поля, подняв голову и подставив лицо струям дождя. Гром гремел прямо над головой, в тучах блестели молнии. И все ближе, все тяжелее нависала градовая туча. После каждой ослепляющей вспышки душа замирала в ожидании оглушительного раската, и Лютомеру, который унаследовал от своего божественного отца неистребимый, вечный, как сама вселенная, ужас перед огненными стрелами Перуна, стоило большого труда не пригибаться, не бежать со всех ног, не искать спасения где-нибудь под корягой…
Уже поздно. Никакими жертвами гнев небес не отвратить. Да и сможет ли он смотреть, как разъяренные угряне будут рвать на части Замилу, если не найдут ее сына?
А его едва ли найдут. Еще вчера вечером Лютава созвала волков. Теперь, когда она носила на плечах волчью шкуру в знак того, что стала волчицей, и ей было по силам созвать лесных братьев и попросить их о помощи. Несколько молодых волков, высланных для этой цели вожаком стаи, бежали за ней, пока она указывала дорогу через лес.
На том месте, где она сама потеряла след, Лютава попросила волков искать дальше. И они взяли след, но довели ее только до того бревна, где она повстречала Галицу. Волки сгрудились возле ямы под корнями выворотня, нюхали ее, кружили, не отрывая носа от земли, но смотрели на Лютаву виновато: прости, но дальше следа нет!
Лютава была озадачена. Чтобы волки не взяли сегодняшний след, человеку нужно улететь с этой полянки на крыльях! Кто бы такое сумел? И где эта Галица, чтоб ее леший взял!
Не желая мириться с пораженим, Лютава отпустила волков и пошла обратно, собираясь призвать на помощь Лютомера. Пусть попробует сам. А если и он не сможет, то она снова призовет своего Черного Волка!
Лютомер не отказал бы сестре в помощи, но понимал, что теперь поздно. Даже если он сумеет быстро найти виновника, гнев богов уже не отвратить. Легко догадаться, что творится сейчас в волости. По всем весям хозяйки с размаху выбрасывают через окрытые двери во двор всякую печную утварь: кочерги, заслонки, решетки. Мужчины стреляют по туче из луков, мечут вверх копья, пытаясь разбить ее, расколоть и не дать дойти до полей. Старики бросают куриные яйца, стараясь перебросить через полевые наделы, таким образом отвращая град от посевов. Но едва ли это все поможет. Гнев Громовицы Опалены слишком велик. Доведенный до отчаяния народ, уже видящий голодный год и близкую погибель, кинется в Ратиславль, туда, откуда к ним пришло это несчастье. Лютомер уже слышал рев и гул толпы, женские крики, отчаянные вопли Замилы, звон железа, треск ломаемых ворот и дверей… Племя угрян останется и без урожая, и без князя, останется беззащитным и обреченным на почти верную гибель…
Вновь сверкнула молния, но вместо грома послышался свист и вроде бы смех. Лютомер вскинул голову. Живая молния летела, пронзая тучи, извивалась, играла, кувыркалась, и сквозь свист и гул ветра он разбирал раскатистый задорный хохот.
И Лютомер узнал своего брата, младшего Велесова сына.
Змей Летучий! Летавец, тот, кто пригоняет тучи и может увести их прочь!
Вмиг все силы в нем вскипели: Лютомер мгновенно перекатился через голову и помчался по тропе на четырех волчьих лапах. Ни на какой охоте он так не бегал – словно старался выпрыгнуть из собственной шкуры. Не разбирая дороги, он стлался над землей, как белая молния, и летел, едва касаясь мокрой травы и грязи, разбрызгивая воду из-под лап. Новая надежда несла его быстрее ветра – только бы успеть!
Путь его лежал недалеко – на Громовую горку. Это место пользовалось особой славой – никто здесь не жил, не пахал пашню и даже не пас скотину, хотя на сухом бугре имелось много травы и рос даже мелкий березовый лесочек. Но во время каждой грозы сюда обязательно били молнии, поэтому на Громовой горке приносили летом жертвы Перуну.
Из последних сил ворвавшись на вершину горы, белый волк поднял морду и завыл. Его пронзительный, призывный вой разлетелся под небом, отразился от низких тяжелых туч, раскатился над лесом. Его услышали даже в Ратиславле, где насквозь мокрая толпа еще кипела под запертыми воротами, но большинство народа ливень и гром разогнали по домам. Белый волк выл, призывая своего брата, и тот услышал.
С воем и свистом пронзая небеса, свиваясь в кольца, рассыпая тучи искр, резвясь и играя, Змей Летучий пролетел над Громовой горкой, сделал круг, стал снижаться. На лету он вертелся, хохотал и свистел – гроза и буря, его стихия, наполняли Летавца невиданной силой, которую он мог истощить и усмирить только тогда, когда тучи растеряют свои запасы огня и воды.
– Привет, братец! Привет, волчок беленький! – Завывая и не в силах остановиться, Змей Летучий крутился над горой, разбрасывая искры. – Чего прибежал? А грома не боишься? А то гляди, ненароком хвост подпалю-у-у-у!
– Летавец, брат мой! – позвал волк. Для разговора с братьями ему не нужен был человеческий язык. – Помоги! Уведи тучи, пролей град над лесом, над водой, не над полями только! Только ты один теперь поможешь, больше никому это не под силу!
– Послали меня Перун с Громовицей Огненной, велели бросить град не на лес, не на воду, а на поля и луга! – Змей вертелся, не в силах оставаться в покое. – Вот и принес я дождь частый, гром гремучий, пламя кипучее!
– Братец, не откажи, отцом нашим тебя заклинаю! Унеси тучи градовые, отгони молнии палючие от наших стогов, от хлебов, от домов!
– Вот как ты заговорил! – Змей Летучий захохотал, вращаясь в воздухе, как дивное огненное колесо. – Я недавно к вам в гости заходил, так ты меня выгнал взашей! Как я тебя просил – пусти меня к девушке, а ты мне что? Уходи, дескать, не нужен ты нам здесь!
– Прости, братец! – Белый волк склонил голову к самой земле. – Прости. Любое желание твое вполню, только уведи грозу.
– Желание, говоришь? Любое, говоришь? – Змей перестал свистеть и хохотать, но еще несколько раз перевернулся в воздухе. Гул ветра поутих, а Летавец снова принял человеческий облик в верхней половине туловища. Змеиный хвост бешено вертелся, словно размешивал воздушные токи. – А сестру твою мне отдашь?
– Отдам, – тут же ответил Лютомер. Он не мог думать и выбирать: даже если бы Огненный Змей потребовал его собственную шкуру, спасение всего племени угрян от голодной смерти было важнее. – Бери, какую пожелаешь.
С ликующим свистом, с воплем и хохотом Змей Летучий взмыл вверх, пылающей стрелой промчался над полями, пронзил ближайшую тучу, обогнул ее и засвистел так пронзительно, что у людей заложило уши и заледенели жилы.
Ветер вдруг стих, словно упал, потом задул снова, но в другую сторону. Не веря своим глазам, угряне, стоя под дождем, смотрели, как тяжелые черные тучи, уже висевшие над самыми нивами, медленно ползут в сторону леса. А над полями шел дождь, омывая, но не ломая колосья, и постепенно стихал.
Гроза уходила, и только вдали за лесом еще громыхали далекие раскаты и посверкивала иногда среди синих туч одинокая молния, носилась то вверх, то вниз, огненным цепом выколачивая из туч последние запасы ледяного зерна.
В разрывах туч уже виднелось синее небо, в воздухе висел резкий свежий запах, весь мир «словно тряпочкой протерли», как сказала княгиня Володара. Но гроза ушла, и угряне, даже не дождавшись, пока полностью прекратится дождь, высыпали из домов и кинулись бегом на поля, скользя по многочисленным лужам, забрызгивая грязью одежду и ничего не замечая. Сам князь Вершина, еще не веря в свое счастье, мчался впереди всех домочадцев.
И вот перед ними предстало поле. Полусозревшие колосья, намокшие, спутанные ветром, клонились к земле, но не сломались, сберегли в себе драгоценный урожай и жизнь угрянского племени. Если не косой, то серпами их можно будет сжать.
– Вот спасибо тебе, Перун-батюшка! – Князь встал на колени на краю поля, прямо в грязь, и поклонился лбом до земли, в ту сторону, где затихали за дальним лесом последние раскаты грозы. – Помиловал ты нас, детей твоих! Славен будь вовеки!
Домочадцы, женщины, стали вслед за ним кланяться, благословлять милость богов. Молигнева упала наземь лицом вниз, раскинув руки, точно хотела обнять поле, и так замерла – ей хотелось обнять и защитить своими руками весь урожай, от которого зависела жизнь ее детей.
