Но было ли так? Как справедливо возражает А. Никитин, все больше открывается косвенных аргументов в пользу того, что даже внутри Печерского монастыря работал не один летописец, а несколько, и число их со временем возрастало. При этом они как бы конкурировали между собой и освещали события с различными пристрастиями, ориентируясь на тех или иных конкретных князей и разные княжеские генеалогические ветви, поочередно берущие верх в непрестанной борьбе за великокняжеский стол и лучшие уделы. Кроме того, Печерский монастырь, хотя он и общепризнан как колыбель русского летописания, монополией на это богоугодное дело не обладал. А. Никитин полагает, что независимое летописание все же велось в Десятинной церкви; Д. Лихачев настаивает на привилегии в летописании для митрополичьего Софийского собора; М. Алешковский вводит в круг летопишущих храмов киевский Андреевский монастырь; наконец, никто не отрицает принадлежность этому кругу Михайловского монастыря в Выдубицах под Киевом, вопрос скорее в том, когда состоялось его приобщение к этому кругу.
Таким образом, летописи писались до Нестора, правда недолго — вся донесторова летописная традиция насчитывала не более трех-четырех десятков лет. Писались они, безусловно, и во времена Нестора, но независимо от него и, вероятно, не в одном месте и не «в одном экземпляре», как традиционно считалось. Здесь следует сразу оговориться, что вид этих летописей отличался от того, в котором мы их сегодня встречаем в «Повести». В частности, в них практически не было дат. Ничего удивительного, записи делались монахами, которые вели в целом затворническую жизнь, мало общаясь с миром, да и средства коммуникации в те времена были не те, что ныне. Новости попадали к монахам главным образом от «калик перехожих», которые изредка забредали в монастыри и рассказывали, что творится в миру, причем в основном по рассказам других странников, которых встречали по пути. Понятно, что такие «новости» изначально оказывались не только устаревшими, но и изрядно испорченными многократными пересказами. Иногда в монастыри попадала более оперативная и точная информация через княжеское окружение, но и в этом случае она не избегала субъективного изложения и личностных оценок. В результате одни и те же события в разных летописях излагались по-разному, а их датировка носила приблизительный и относительный характер: «во времена Святополка» или просто «в те же времена», «в тот же год» и тому подобное, причем «тот же» год мог оказаться не годом события, а годом его внесения в летопись. Правда, эпизодически, когда очевидцем события случайно становился сам летописец или его непосредственный информатор, в летописях появлялись абсолютные даты. Редкий пример того — довольно точная хронология тмутараканских событий по личным наблюдениям грамотного монаха Никона. В целом же летописи представляли собой разрозненные мало связанные между собой записи, сделанные в разное время разными писцами, в подавляющем большинстве по чужим рассказам, так называемому «припоминанию». Когда материала накапливалось много, объективно вставала проблема его «сведения». Традиция первым сводчиком считает Нестора, хотя первое упорядочение летописей в некий свод, как уже говорилось выше, сделал, скорее всего, игумен Иван. Или все же Нестор, пусть даже по инициативе и при кураторстве игумена?
ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ НАПИСАЛ НЕСТОР
Если монах Печерского монастыря Нестор лишь предполагается в качестве наиболее вероятного автора и сводчика «Повести», то его вклад в агиографию общепризнан. Перу Нестора принадлежат «Сказание о том, почему монастырь был прозван Печерским», «Житие Феодосия Печерского», «Слово о перенесении мощей святого преподобного отца нашего Феодосия Печерского» и «Чтение о житии и о погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба». Вполне возможно, что им были написаны и другие затерявшиеся в веках произведения. Существенно, что, как и в случае с «Повестью», во всех дошедших до нас произведениях на своем авторстве Нестор настаивает самолично в начале самих текстов, а зачастую находит повод упомянуть себя как автора и в конце.
В связанных с именем Нестора произведениях давно отмечена некоторая путаница. Например, в «Житии Феодосия
Печерского» Нестор говорит о себе, что он был пострижен при игумене Стефане (игуменствовал в Печерском монастыре с 1074 по 1078 годы) и якобы им же был возведен в дьяконский сан. Но в «Сказании о том, почему монастырь был прозван Печерским», вошедшим в «Повесть», автор утверждает, что принял постриг семнадцатилетним юнцом от самого Феодосия. Кроме того, А. Никитин утверждает, что во всех сохранившихся текстах «Повести» автор называет себя не Нестором, как принято считать, а Нестером. Все это, а в еще большей степени то, что одни и те же события в «Повести» и присваиваемой Нестору агиографии описаны по-разному и разным языком, заставили многих исследователей «Повести», в том числе Никитина, считать Нестора-летописца и Нестора-агиографа разными лицами. Вопрос об их идентичности до сих пор остается дискуссионным.
Разум неохотно воспринимает возможность одновременного сосуществования в Печерском монастыре двух Несторов-писателей. Хочется думать, что, если бы это было так, монастырская братия во избежание ежедневной путаницы придумала бы способ различать тезок, и они вошли бы в историю хотя бы под разными прозвищами. Отсутствие таковых все же заставляет склониться к мнению, что Нестор был в то время в Печерском монастыре один. А что касается разного и разноязыкого изложения одним и тем же Нестором одних и тех же эпизодов в разных произведениях, то сторонники его авторства отчасти объясняют это талантом Нестора, свободно варьирующего стиль и язык в зависимости от жанра произведения, а отчасти винят в том переписчиков, которые в течение нескольких веков «портили» авторский текст.
Хотя, конечно же, переписчики действительно внесли свой немалый «вклад» в дошедшие до современности древние тексты, все же не стоит все сваливать на них одних. Лучше подумаем, что же все-таки написал Нестор? То есть мы вновь возвращаемся к сакраментальному вопросу: где же кончалась «Повесть» и каков был ее изначальный текст? Поскольку у нас нет оснований считать, что Нестор бессовестно присвоил себе чужие творения, будем исходить из того, что он действительно является автором всего, что ему приписывается, включая «Повесть». Но вот что представляла собой «Повесть», вышедшая из-под его пера? Прежде чем ответить на этот вопрос, взглянем попристальнее на самого Нестора и достоверно написанные им произведения.
Автор «Жития Нестора летописца Печерского» характеризует Нестора «больше всего неизреченным смирением, ибо всюду, смиряя себя, называет себя недостойным, грубым, невеждой, исполненным множества грехов». В этой характеристике имеется откровенное противоречие: если Нестор всюду сам себя называет недостойным, грешным и так далее, то смирение, о котором сам смиренный кричит на каждом углу, никак нельзя назвать «неизреченным». Более того, такое «смирение» больше смахивает, извините, на показное. И действительно, читая Нестора, трудно отделаться от ощущения, что был преподобный слегка грешен — обуян грехом гордыни. В отличие от прочих собратьев по летописному цеху, скромно вложивших свою лепту в общий труд и ушедших безымянными в мир иной, Нестор не упускал случая вписать свое имя в историю, то есть, в прямом смысле, в свои произведения, причем для надежности, и в начале их, и в конце. И не только имя. И свою смекалистость он любил подчеркнуть, и рвение в богоугодных делах129, а называя себя недостойным и грешным, просто следовал традиции писательства своего времени. Вспомним, в «Хронике Георгия мниха» автор, монах (мних) Георгий, всячески уничижая себя, представляется как амартол, то есть грешник, отчего саму хронику часто называют «Хроникой Амартола», а то и просто «Амартолом». Но ведь именно из этой хроники (в варианте переводного «Хронографа по великому изложению») Нестор переписал значительную часть «Повести»! А в числе прочего позаимствовал благопристойный, но надежный повод представить себя читателю под маской показного смирения.
Что касается агиографических текстов Нестора, то, оставляя их подробный лингвистический и стилистический анализ профессиональным литературоведам, могу лишь по-дилетантски отметить неуемную фантазию автора и его приверженность прямой речи130. Язык агиографии Нестора прост и лаконичен. Ничего общего с поэтичной звучностью «Слова о полку Игореве», никаких ярких красок, метафор или обобщений. Из-за отсутствия цитат и описательных отступлений даже невольно закрадывается сомнение в начитанности и широкой эрудиции Нестора, которые ему вменяет традиция. На самом деле начитанность и эрудицию ему заменяет фантазия, я бы сказал недюжинная и действительно талантливая фантазия, обессмертившая «повести» и «жития» Нестора, но, конечно же совершенно неуместная в летописании, как мы таковое понимаем сегодня.
