Читаем без скачивания Железо, ржавое железо - Энтони Бёрджес

Предложений для преподавателей философии в различных школах и колледжах, в том числе и в Уэльсе, было предостаточно. Я подал заявление на место младшего преподавателя философии в колледже святого Асафа в Абердэре, богословском колледже, понадеявшись, что в Южном Уэльсе мое еврейское происхождение не станет помехой даже при отсутствии связей. Одновременно я послал заявления и в другие места, но приглашение на собеседование получил только из Абердэра. Мне показалось, что место уже занято и они пригласили меня только ради соблюдения приличий, то есть чтобы отказать. На собеседовании присутствовали директор колледжа, член местного городского совета, домохозяйка с кошелкой и епископ Лланелли (святой Асаф был первым епископом этого города). Член городского совета спросил, сдал ли я вступительный экзамен в университет, и я сказал, что давно уже продвинулся выше. Епископ хотел знать, что я подразумеваю под философией, и остался доволен, когда я коротко ответил, что философия – это любовь к мудрости. Директор не преминул продемонстрировать знание категорий логики, которые, по его мнению, необходимы в богословских штудиях. Потом меня спросили, что я знаю о христианском богословии. Я признался, что ничего в этом не смыслю, что я – еврей-агностик.

– Ваш народ перенес много страданий, – сказала домохозяйка.

После ее реплики меня отпустили. Вскоре мне с сожалением сообщили, что место, на которое я претендовал, получил некий мистер Дэвис.

Спасибо хотя бы, что колледж святого Асафа оплатил мне дорогу в оба конца, так что на обратном пути в Манчестер я получил возможность навестить сестру в Гилверне. Я добрался до них вечером ненастного июньского дня сразу после закрытия трактира. Задняя дверь была открыта. Редж с Ципой сидели на кухне и угрюмо щипали пирог. Мое появление они восприняли без всякого удивления, будто я после лекции зашел в университетскую столовую. Ципа сразу предложила мне кофе. Про еду они почему-то не вспомнили. Я сказал, что был в Абердэре.

– Решил пожить в Уэльсе? – без всякого интереса спросил Редж.

Он носил нарукавники, как заправский бармен. Ципа, в перепачканном цветастом халате, успела приобрести деревенский румянец, хотя едва проглядывавшие у глаз морщинки не свидетельствовали о безмятежной жизни на природе. Взгляд Реджа блуждал.

– Значит, вы теперь сами здесь хозяева, – сказал я. – Жаль отца твоего, жаль, хороший был человек. А отъезд твоей матери, мягко говоря, поступок легкомысленный, Ципа мне писала об этом.

– Ностальгия, – ответил Редж. – Но она прихватила с собой не все капиталистические накопления. Госбанку повезло с очередной партией валюты. – Он взглянул на меня недружелюбно. – Ты теперь ученый муж. Поздравляю от всей души.

– А у тебя собственный трактир. Прими и ты мои поздравления. Благородное занятие. Ты не читал Фодергилла? Его «Дневник хозяина трактира» стал бестселлером. А Ципа, получается, хозяйка гостиницы? – Я произнес это, как бы примеривая название к сестре.

Она, судя по гримасе, не считала, что оно ей к лицу.

– Я музыкант и вернусь в оркестр. Наверно, мне не суждено стать… матерью.

Мне показалось, она хотела сказать – женой.

– Снова будет греметь и стучать, – прорычал Редж, – и домой являться когда вздумается. Не думал, что все так получится.

– Расскажи мне, что ты затеяла, – попросил я Ципу.

– Руки соскучились по палочкам. Разве я не имею права заниматься искусством?

– Искусство, как же. Звон да грохот, вот и все.

– Здесь есть местный оркестр, – сказала мне Ципа, – в основном из беженцев и бывших пленных, которые решили остаться. Они получили дотацию от Совета искусств – так это, кажется, теперь называется. На хлеб и картошку все еще карточки, но люди по музыке соскучились. Этеридж пригласил меня к ним ударником.

– Этеридж?

– Джек Этеридж, наш бывший гобой в «Халле». Попал в аварию, что-то с губами случилось, поэтому теперь он дирижирует. Может, помнишь его, он из Бристоля.

– Ну что ж, – сказал я, – мне кажется, это хорошая новость. Хотя Редж со мной явно не согласен.

– Ничего у меня в жизни не клеится, – ответил Редж. – Думал, вот поселимся здесь, обоснуемся как следует. Но, наверно, прошли те времена, когда люди пускали корни.

– Намекаешь на то, что все мы теперь – перемещенные лица? – спросил я.

– Пожалуй, что так.

– Сердце Реджа осталось в святой Руси, – заметила Ципа.

– Заткнись! – крикнул Редж. – Ее уже нет в живых.

– Ты о ком, о матери? – с ужасом спросил я.

– Да нет, не о матери, – ответила за него Ципа. – Это он о русской подруге, которую завел, когда я ему якобы изменила. В Министерство иностранных дел пришло письмо от убитого горем мужа с благодарностью за доброту и заботу о покойной жене.

– Вот увидите, доберусь я до этого ублюдка, – Редж свирепо вонзил вилку в сгол.

– До мужа, что ли? – Кажется, я задал дурацкий вопрос.

– До всех доберусь. Кровопийцы!

– Ради бога! – вздохнул я. – Все уже позади.

– Для меня ничего не прошло и никогда не пройдет.

– Слушай, если тебе нужен помощник, ну там пиво разливать или бочки открывать, я свободен, – сказал

– Работы я пока не нашел, а искать я ее могу и отсюда Как остальные-то поживают?

– Дэн, – ответила Ципа, – открыл рыбную лавку в Нидербери.

– Где это?

– Где-то здесь, недалеко, не знаю точно. А красотка Беатрикс по-прежнему в Министерстве иностранных дел. Так занята, что со своим мужем-писателем спит только по выходным. Остепенилась, что и говорить.

– Беатрикс… – с горечью произнес я.

– Знаю, знаю, – закивала Ципа и добавила: – Завтра я еду в Кардифф. Там сбор оркестра. Инструменты привезут отдельно. Редж не хочет платить за хранение, ну и черт с ним, – заключила она.

– Мы едва сводим концы с концами, – стал жаловаться Редж. – Я надеялся получить хоть что-нибудь после смерти отца, а мне досталась лишь лицензия и пивная. Пивоварни своей у меня нет, а пиво сейчас никто не варит, алкогольные напитки – по карточкам. Зарабатываем на закусках.

– Которые готовлю я, – вставила Ципа, – но недолго мне мучиться. Только не расстраивайся – вот повалит сюда народ, особенно американцы, смотреть на Артуровы развалины, тогда и развернешься.

– И для этого я изучал испанский и каталонский, – угрюмо проворчал Редж.

– Все зависит от тебя, – сказал я ему. – Тебя никто не заставляет здесь сидеть.

– Хотел пожить спокойно. Вернуться, так сказать, к истокам. Знаешь, мать пишет, что видела меч. – Я не уловил связи. – В Ленинграде, в Эрмитаже. Там устроили выставку трофеев из Восточной Германии. Так что Дэн был прав, и отцовская энциклопедия не врет, и та книжка, написанная моим тезкой. В Ленинграде считают, что это чудом сохранившийся меч Аттилы, и буква А на клинке – тому доказательство. Меч Артура для этих безбожников не святыня, а всего лишь музейный экспонат.

– С ума сойти, – все еще не верил я.

– Ты готов сойти с ума от такой безделицы? А если завтра эти изуверы сбросят на нас атомную бомбу и настанет конец света, ты снова станешь сходить с ума? Безумие становится нормой.

– Как живется твоей матери в безбожной России? – спросил я.

– Она о многом умалчивает. Письма проходят через цензуру. Послушай, – повернулся он к Ципе, – я пойду прилягу. А ты можешь излить свою страдающую душу любимому брату. – Сгорбившись, как старик, он зашаркал вверх по лестнице.

Я поцеловал сестру, извинившись, что не сделал этого сразу как вошел.

– Значит, не ладится у вас.

– Мы хотели ребенка, – ответила Ципа, – но не получилось. Во мне ничего не удерживается. Он говорит, что для меня дети – барабаны и колокольчики. Наверно, он прав. Невозможно иметь все, что захочешь. Трудно оставлять его одного, но я думаю, он сам здесь не задержится. Школе в Бридженде требуется учитель испанского. Валлийцам нравится испанский.

– Значит, вы оба здесь не задержитесь. Ну и что дальше, каждый будет жить сам по себе?

– Не знаю, ей-богу, не знаю. Но не думаю, что мы расстаемся навсегда. Надо как-то попытаться преодолеть прошлое, правда? Он очень много пережил, в том числе из-за меня. Я-то совсем не мучилась. Теперь снова возьму в руки палочки и начну отбивать ритм.

– Знаешь, я никогда не понимал разницы между барабанщиком и ударником.

– Барабанщик у них уже есть, Джек Этеридж нашел одного, очень хорошего – беженца-еврея из Дрездена по фамилии Апфельбаум. Его выгнали из Германии эти кретины, когда стали бороться за арийскую чистоту в музыке. Он занят только в классических вещах, а меня пригласят, если будут исполняться современные – «Жизнь героя» Рихарда Штрауса, например, или Бенджамин Бриттен, или еще что-нибудь, где в составе оркестра есть экзотические ударные. Кроме того, мне придется замещать Апфельбаума, когда он играет в другом оркестре. Теперь многие работают в нескольких местах сразу. Денег ведь платят немного.