– Разве вашим родственникам не хотелось бы об этом послушать? – с легкой иронией спросила Миллисент.
– Рискну предположить, что хотелось бы, – отозвался Алан. – Но я не уверен, что они поняли бы эту историю, даже если бы и выслушали ее. – Он, ненадолго задумавшись, продолжил: – Видите ли, моя история слишком проста, чтобы ее было легко понять. И слишком проста, чтобы в нее поверить. Она чересчур похожа на притчу. То есть, скорее на басню, чем на то, что происходило на самом деле. Возьмем моего брата Нормана. Он искренний и очень серьезный человек. Он каждое воскресенье читает притчи из Нового Завета. Но вряд ли сможет поверить в одну из этих притч, случись нечто подобное в реальной жизни.
– Вы хотите сказать, что вы блудный сын? – спросила Миллисент. – А он – старший брат?
– Очень жаль австралийцев, если им отведена роль свиней, – вздохнул Алан Нэдуэй. – Но я вовсе не это хотел сказать. С одной стороны, притча занижает великодушие моего брата Нормана. С другой, она, возможно, слегка преувеличивает восторженное гостеприимство моего отца.
Миллисент не смогла подавить улыбку, но в соответствии с самыми высокими принципами поведения секретаря воздержалась от комментариев.
– Нет, я хочу сказать, – продолжал он, – что в истинность простой истории всегда трудно поверить. Та же ситуация, что и с притчами из политэкономии. Если уж на то пошло, Норман прочел множество книг и по политэкономии. Я думаю, он прочел много учебников, начинавшихся со слов: «Человек находится на острове». Почему-то студенту или школьнику всегда хочется ответить, что ни на каком острове никакого человека не было. И тем не менее он там все-таки был.
– Кто там был? – окончательно растерялась Миллисент.
– Там был я, – ответил Алан. – В эту историю трудно поверить, потому что в ней фигурирует необитаемый остров. Это все равно что история про драконов. И между тем даже в ней есть своя мораль.
– Вы хотите сказать, – постепенно выходя из себя, спросила Миллисент, – что вы были на необитаемом острове?
– Да, и в нескольких других не менее странных местах. Но самым странным оказалось то, что все было хорошо, пока я не прибыл на обитаемый остров. Если точнее, для начала я провел несколько лет в весьма необитаемой части более или менее обитаемого острова. Я, разумеется, имею в виду остров, обозначенный на карте как Австралия. Я пытался заниматься фермерством в отдаленной части буша[46], пока цепочка неудач не заставила меня буквально ползком добираться до городов. Я хотел сказать, до цивилизации, но если бы вы видели эти города, вы бы поняли, что это прозвучало бы очень странно. В дополнение ко всему, лошади, которые везли мою повозку, заболев, издохли прямо посреди пустыни, а я остался как будто на другой стороне Луны. В цивилизованных странах никто не имеет ни малейшего представления о том, что такое Земля, и о том, что бóльшая часть ее суши с таким же успехом могла бы быть Луной. У меня оставалось не больше шансов преодолеть эти бесплодные и бесконечные, поросшие дикой акацией пространства, чем убедить комету, забросившую человека в космос, отвезти его обратно домой. Я совершенно бесцельно плелся по этой пустыне, пока не увидел что-то, напоминающее высокий голубой куст, не являющийся частью безликой массы серо-голубых кустов, и понял – это дым. Клянусь Богом, существует великолепная пословица, утверждающая, будто нет дыма без огня. Но поистине великой могла бы быть пословица о том, что нет огня без человека, и никто не может сказать, какое из этих явлений является бóльшим чудом. Итак, я нашел человека. В нем не было ничего особенного. Осмелюсь предположить, вы обнаружили бы в нем множество недостатков, если бы он оказался вашим соседом либо членом вашего клуба. Но он был настоящим волшебником. В моих глазах он был наделен способностями, недоступными зверям, птицам или деревьям. Он дал мне еды и показал путь к ближайшему поселению. В поселении, крошечной заставе в глуши, меня ожидало то же самое. Они мало что могли для меня сделать, но кое-чем мне помогли, и в том, что я к ним обратился, не увидели ничего особенного. Короче говоря, мне наконец удалось добраться до морского порта, где я уговорил владельца небольшого суденышка пустить меня на борт и позволить отработать свой переезд в Англию. Человек этот оказался не очень приятным, и хорошо на его судне мне не было, но с палубы меня смахнула волна, а не самоубийство. Было еще не поздно, поэтому происшествие не осталось незамеченным, и тут же матросы закричали: «Человек за бортом!» Это отвратительное суденышко с его еще более отвратительным коротышкой капитаном четыре часа бултыхалось вокруг меня, а матросы пытались вытащить тонущего из воды. Попытки успехом так и не увенчались, но со временем меня подобрало судно, напоминающее туземную пирогу. Управлял им какой-то безумный метис, обитавший на самом настоящем необитаемом острове. Я позвал его на помощь так же, как совсем недавно тщетно взывал о помощи к команде своего судна. Он угостил меня бренди, предоставил свой кров и все остальное, как нечто само собой разумеющееся. Это был еще тот персонаж. То ли белый, то ли почти белый человек, поселившийся среди туземцев, не носил ничего, кроме очков, и поклонялся своему собственному богу, смастерив его из старого зонтика. Но ему не показалось странным то, что я обратился к нему за помощью, и в своем собственном стиле он оказал ее мне.
Потом наступил день, когда в океане показался корабль. До него было очень далеко, но он шел мимо острова. Чего только я не делал: кричал, звал, размахивал простынями и полотенцами, зажигал факелы. И со временем корабль действительно сменил курс, причалив к острову, чтобы снять нас с него. Все держались сухо и официально, но они сделали то, что считали своим долгом. И все это время, особенно на последнем отрезке пути домой, я пел старую как мир песню: Coelum non animam[47] – «На реках Вавилонских» – или, другими словами, нет ничего хуже изгнания, а дома человеку и стены помогают.
После всех моих приключений и чудесных спасений я наконец-то ступил на причал Ливерпульских доков, подобно тому как школьник входит в отцовский дом в первый день рождественских каникул. Я совсем забыл о том, что у меня практически нет денег, и попросил у прохожего одолжить мне некоторую сумму. Меня немедленно арестовали за попрошайничество, и я начал свою карьеру преступника с ночевки в тюрьме.
Теперь, я полагаю, вы поняли смысл экономической притчи. Я был на другом краю земли, жил среди отбросов общества. Меня окружали оборванцы, которые мало чем могли поделиться и не всегда хотели это делать. Я махал проходящим мимо кораблям и окликал проплывающих мимо путешественников. Меня наверняка за это кляли на чем свет стоит. Но никому ни разу не показалось странным то, что я обращался за помощью. Никто не считал меня преступником только оттого, что я верещал не своим голосом, когда тонул, или полз к ночному костру, умирая от голода и жажды. Среди всех этих диких морей и заброшенных земель люди действительно считали, что они обязаны спасать утопающих и умирающих. Меня ни разу не наказали за то, что я в чем-то нуждался, пока я не приехал в цивилизованный город. Меня ни разу не назвали преступником за то, что просил о сочувствии, пока я не вернулся в родной дом.
Если вы поняли эту притчу о новом блудном сыне, вы, возможно, поймете, почему ему кажется, что он, вернувшись домой, нашел свиней. Гораздо больше свиней, чем откормленных телят.
Дальше больше – стычки с полицией, ограбления и прочее. Моя семья наконец-то очнулась и осознала тот факт, что меня следует перевоспитать или куда-то пристроить. Думаю, прежде всего, они, или во всяком случае некоторые из них, опасались скандала, потому что в семейную тайну оказались посвящены другие люди. Как бы то ни было, сегодня нам предстоит встретиться и образовать комитет по превращению меня в респектабельного гражданина. Но мне кажется, они не вполне отдают себе отчет в том, что их ожидает. Вряд ли они понимают, что происходит в душе подобных мне людей. Однако я хочу, чтобы это поняли вы и чтобы это произошло прежде, чем они начнут нести всякий вздор. Именно поэтому я и рассказал вам то, что называю притчей об изгнании. И я хочу, чтобы вы помнили – шанс мне всегда давали только чужие люди.
Они беседовали, сидя на садовой скамье, и Миллисент поднялась с нее, как только увидела, что к ним приближается группа облаченных во все черное людей. Это были отец и братья Алана.
Алан Нэдуэй остался сидеть с нарочито утомленным видом, смысл которого стал ей ясен, когда она заметила: старый Джейкоб Нэдуэй значительно опередил сыновей и он чернее тучи. Это говорило о том, что снова произошло что-то скверное.
