– Не понимаю…
Понимает. Нельзя не понять, когда твою ладонь прижимают к груди и не отпускают, заставляя слушать обезумевшее сердце. И надо бы что-то ответить. Он ведь ждет ответа, а Меррон не знает, что именно сказать. И, поддавшись соблазну, касается колючих волос.
Но все равно сбегает.
Удержать не пытаются.
Глава 22
Пересуды
Говорят, что добро побеждает. Узнать бы – с каким счетом?
Риторический вопрос
– Не сердись, деточка. – В зеленом камзоле с заплатами на руках Магнус походил на престарелого Робин Гуда. Я пыталась понять, сильно ли он изменился.
Постарел.
И лысина разрослась, а в рыжих волосах изрядно седины. И взгляд усталый, потухший, такой бывает у людей, которые держатся на одном упрямстве. Но Магнус хотя бы не избегал меня. Вот Урфин держался в отдалении, и мне случалось ловить его взгляды, какие-то совсем уж недружелюбные. А если случалось заговорить, то держался он отстраненно, вежливо.
Чужой человек.
И я, наверное, чужая.
Разговор этот состоялся на седьмой день пути, когда я сама поняла, что дальше не могу молчать.
Встреча на границе. Смущение. Какой-то непонятный стыд. Шатры. Лагерь. Прощание с Гартом и пожелание удачи, хотя видно было, что Гарт в удачу не верит. Как бы там ни было, но Гарт уехал, а я вдруг поняла, что нахожусь среди незнакомых людей. Нет, я помнила лица, имена, то, что нас когда-то связывало, вот только память эта была какой-то отстраненной, что ли. Так запоминают исторические даты или названия городов, в которых никогда не бывали.
Лагерь простоял сутки, и первый семейный ужин прошел в торжественном молчании.
– Утром выдвигаемся, – сказал тогда Урфин. – Ехать придется верхом. Дороги здесь не самые удобные.
Всю ночь шел снег. Густой, тяжелый, он засыпал шатры и пленил повозки. И те самые дороги, которые и без того не отличались удобством – я верила Урфину, – занесло. Лошади проваливались по грудь, уставали, ранились об острые края наста.
А дни были коротки.
Мы двигались, но… медленно. Слишком медленно.
И на очередном привале – костры, толстые плащи, в которые можно завернуться, как в меховой конверт, горячий чай и каша, – я не выдержала. Задала вопрос, уже предвидя ответ.
Порой тошно быть чересчур догадливой.
– Ллойд сказал, что так будет лучше для тебя… ты отвлечешься…
…забудешь о том, что волнует.
– …не будешь так сильно переживать…
…вычеркнешь людей, которые были важны когда-то. Действительно, зачем отвлекаться на их проблемы, если есть столько интересных занятий.
Я вот теперь монограммы вышивать умею.
И осанку держать без корсета.
Почерк выправила. Письма пишу в изысканных выражениях…
– Не во мне ведь дело. И не в нем. – Магнус одарил Урфина задумчивым взглядом, и ладонь поскреб, словно чесалась. Не для подзатыльника ли?
Я бы отвесила.
И себе второй, потому что нельзя все на Ллойда списывать. Он, конечно, скотина преизрядная, но со своими интересами, ради которых вычистит полмира. Возможно, потом и будет переживать, но потом. Ллойда понять можно. А вот меня… как я сама могла просто взять и забыть?
Даже не забыть, амнезия была бы хоть каким-то оправданием, как могла я перестать считать семью чем-то важным? Я ни разу не задала вопрос о том, что происходит с ними.
Ни писем.
Ни новостей.
Ничего.
Меня всецело устраивала эта тишина. И Урфин имеет полное право злиться. Что ему сказать? Что за меня в очередной раз решили, как мне лучше жить? И в этот раз даже не удосужились поставить о решении в известность?
– Ласточка моя, ну подумай сама, кому было бы легче от того, что ты страдаешь?
Мне было бы. Сейчас. Я бы не чувствовала себя настолько виноватой.
– Ллойд прав. Каждое письмо – это напоминание о том, что тут творится. И ты бы думала, переживала, мучилась. Стала бы себя изводить. А в этом нет ни пользы, ни смысла особого. Да и… – Магнус обнял кружку ладонями. – Нельзя было допустить, чтобы вы оба перегорели.
Перегорают лампочки. Или свечи.
А я – человек.
Тот разговор закончился ничем. А на следующий день случилась буря. Я никогда прежде не попадала в метель. Она пришла поземкой, белыми змеями, которые поползли по снежной корке. В лицо сыпануло колючим снегом. Взвыл ветер. Накатывало с севера, грозовым фронтом. И сухо щелкали молнии, пугая лошадей.
А я смотрела на черноту, которая расползается по небу. Мы ведь знакомы, там, во сне. И надо лишь шагнуть навстречу, чтобы стать ее частью. Буря не причинит вреда. Не мне. Она поет мое имя и касается ледяными пальцами губ, подносит чашу с лунной кровью… Всего лишь глоток – и чудовища будут не страшны. Или шаг. Буря укроет от них.
– Стой! – Урфин схватил меня за руку. И я осознала, что ушла… Куда?
Ветер. Вьюга. Снежная круговерть.
Где все?
Люди. Лошади. Магнус?
Хоть кто-то еще…
– Ложись. – Урфин толкает меня в сугроб и падает рядом, растягивая над нами полотнище плаща. – Куда ты поперлась?
– Меня звали.
Отвечает матом. Зол, но и пускай. Я все равно слышу ветер, который на все лады повторяет имя. Нельзя отзываться, иначе найдет, проберется сквозь толстый мех или ляжет, придавив всем весом.
Но откуда ветер знает, как меня зовут?
Или это не он? Он – лишь посланник. Тогда нельзя прятаться. Надо ответить и… и подчиниться судьбе. Так будет лучше.
Ну уж нет. Расшалившееся воображение еще не повод для суицида.
– Если хочешь, спи. – Урфин отодвигается, но это ненадолго. Его плащ над нами, а моего хватит для двоих, если, конечно, гордость не одержит победу над разумом. – Это надолго… неудачное время. Почему зимой?
Я не знаю ответа на этот вопрос, но закрываю глаза.
Сна нет.
И бури тоже. Человека, который лежит рядом, потому что не имеет возможности сбежать.
Есть темнота и чудовища, среди которых заблудился Кайя.
Теперь я знаю, что он жив и что ему плохо. Пытаюсь звать – не откликается. Темнота не готова расстаться с новой игрушкой. Или просто мы слишком далеко? Я все равно разговариваю, рассказываю о том, что случилось сейчас или раньше, о себе, о Настьке, о… обо всем, что в голову приходит.
– Ты злишься на меня, потому что я про вас забыла? – Буря бесится снаружи, а Урфин рядом. И хорошо, что не способен сбежать. Во всяком случае, разговор состоится, а каков результат будет, посмотрим.
– Нет. Я знаю, что тебе помогли.
Вздох. Крохи тепла от его дыхания и отчетливый запах чеснока.
– Вот за это я всегда их недолюбливал. Мюррей… Когда отец вызвал Кайя, он меня отправил прочь. Всучил письмо, которое вроде как Мюррею надо отдать. Из рук в руки. Поручение особой важности. А Мюррей, прочитав, меня скрутил. И посадил на цепь, на неделю. Всю эту неделю он приходил. Разговаривал… точнее, говорил.
Не вижу его лица, возможно, и к лучшему.
– Я требовал выпустить, а он рассказывал про всякую ерунду… розы там… или вино… или еще что-то. И я успокаивался. Через неделю цепь сняли. Еще через две выпустили. И год я просто жил почетным гостем.
Он все-таки подвинулся ближе, и я поделилась плащом. Если обняться, будет теплее.
– Что-то там делал… казалось, важное до безумия. А потом пришло письмо от Кайя. Его отец умер, и мне можно вернуться. Тогда-то все и вскрылось. Знаешь, лучше бы цепь. Я никогда не чувствовал себя настолько… мерзко. Главное, что вроде как…
– Для твоей пользы?
– Да, именно. Для моей пользы. Милосердно избавили от мучений.
И угрызений совести. И лишних проблем, потому что за год Урфин нашел бы способ управиться с цепью. Он бы вернулся и погиб. Глупо. Бессмысленно. А Кайя не справился бы еще и с этой потерей.
И треклятый кризис начался бы раньше.
– Винить было некого. И я вернулся. Только остаться не смог. Я знал Кайя всю жизнь, сколько себя помню, но… он тоже протектор.
И что, если привязанность к нему не настоящая?
Помню эти свои страхи. Тогда они были абстрактными, беспочвенными. А почва, оказывается, имелась. Хорошая такая. Плодородная. И урожай на ней грозил подняться богатый весьма.
– Я сам ушел, чтобы понять, кто мы друг другу.
– Понял?
– Да. Когда в Самалле оказался. Тигры. Храм. Деревья до неба… все, как мы представляли. Представляли мы, а увидел я.
Тихо. И ветер уже не воет, поскуливает, умоляя простить и впустить. Разве жалко нам тепла? Надо делиться. С ветром. Бурей. Темнотой. Чудовища в ней тоже замерзают.
– Урфин. – Теперь я вспоминала его правильно, человека, который привел в этот мир.
И еще в город, та самая первая прогулка. Встреча с паладином. Щит между мной и толпой…
…турнир.
– Урфин, тогда в чем дело?
– Прости. – Легкое прикосновение к щеке, дружеское, которого мне так не хватало. – Ты стала другой. Я не знаю, что они с тобой сделали, но ты теперь как те… из замка. Леди. Ледяная.
Ледяные у него пальцы. Так и отморозить недолго.
– И я боюсь, что… ты причинишь ему боль. Иза, я благодарен тебе за все, что ты сделала для меня… для нас. Прости, если обидел.
