Дойдя до изогнутого дерева, Лютров долго и бездумно слушал плескавшееся в темноте море, уже знакомое ему своим сегодняшним плеском.
«А не пора ли уезжать?» – вдруг подумалось ему.
Он так и не ответил себе, но чувствовал, что теперь уже недолго пробудет здесь. Может быть, всего несколько дней…
Проснулся Лютров от громкого женского голоса за стеной. Преодолевая глухоту Анисимовны, незнакомая женщина невольно заставляла слушать себя.
– Я к тебе… К тебе, говорю, пришла!..
– Вижу, ко мне. Чего задвохнулась? Бежала от кого?..
– Бегаю, Анисимовна. Ох бегаю… Как тот спутник… У тебя курочки продажной нема?
– Заболел, что ль, кто?
– Хуже…
– Чего?
– Хуже, говорю! Домой вертаться боюсь. Вот те честное слово!
– Совсем ошалела баба… Говори толком, а то мелешь языком, как пьяная Василиса Семеновна…
– Счас расскажу, мне все равно где-нигде часок погулять надо. Может, им полегчает.
– Тьфу, анафема! Кому полегчает? Не пойму я тебя.
– Я и сама ничего не пойму… Заходит у дом человек – костюм на ем дорогой, сорочка у полоску, галстук. Чистый антеллигент, только хромой малость, на палочку приваливается… «Издеся, – говорит, – мичман Засольев проживает?» – «Издесь, – говорю. – Только он уж забыл, когда в мичманах ходил». – «Мне бы его поглядеть, если можно». Ну, форменно, побегла я к Роману-шоферу, мой у него гоношился. «Иди, – говорю, – человек дожидается». Хотела сама вслед пойтить, да тут Романова баба чегой-то прицепилась, ну и забалакалась… Вертаюсь у дом – батюшки! Аж в грудях занедужило! Сидит тот приезжий за столом и плачет!.. Ить как плачет, Анисимовна! Сроду не видала, чтоб мужики так-то плакали. Сидят в обнимку, молчат, и мой тожить отсырел весь… Увидал меня: сходи, мол, бутылку приволоки да закуски там. «Флотский друг, – говорит, – сыскался, мы с им в Севастополе воевали, с Херсонесу с-под немцев уходили». С перепугу не помню, как и собралась… Не одну, а две бутылки взяла – тоже, видать, ошалела. Вертаюсь в дом, а входить боюсь! Боюуусь, Анисимовна! Глянула в окно, а мужик этот все плачет. Господи, думаю, да что же это? Хожу по слободке, ноги дрожать, а у дом идти ну никак! Пойду, думаю, до Анисимовны спущусь, возьму еще курочку да пережду…
– Пойдем во двор. Да не ори ты, Лексея разбудишь.
Они вышли во двор, и оттуда долго еще доносился испуганный голос незнакомой женщины.
И снова, как у памятников прошлого, в услышанном за стеной Лютров почувствовал всесилие человеческих чувств, рожденных не любовной истомой, а суровой праведностью пережитого в боях за Родину.
До конца дня он побывал в Никитском ботанической саду, неподалеку от входа в который можно было разглядеть остатки церкви, где крестилась его мать, а с семи часов коротал время в ресторане на набережной.
На эстраде пела по-карличьи низкорослая женщина в окружении молодцов с трубами и саксофонами, одетых в белые нейлоновые рубашки. В проходе между столиками, тесно сгрудившись, танцевали посетители. Напротив столика Лютрова долго топтался типичный ресторанный юноша в табачном вельветовом пиджаке, прижимавший к себе толстушку в розовой распашонке. У парня был выпуклый зад и значительное лицо. У толстушки все было значительно.
Потом их надолго сменила другая пара. Теперь спиной к Лютрову с грациозностью жирафы двигалась очень высокая девушка в короткой юбке, и столько нагого женского являли одни только ноги, что совестно было смотреть.
Рискованный наряд девушки не остался незамеченным. За соседним столиком, как и столик Лютрова, придвинутым к раскрытому окну, трое мужчин заговорили «о временах и нравах».
У мола давно уже стояло норвежское судно. Между белым высоким бортом и берегом колыхалась мутно-зеленая вода. В окно, возле которого сидел Лютров, порывами врывалось свежее дыхание «леванта», все сильнее раскачивающего море.
Все это – и микрофонный голос певицы, и ветер с моря, и белое норвежское судно, и обманчивое ощущение легкости – отдаляло происшедшее с ним весной, в далеком городе, словно не он полюбил девушку, а кто-то другой, чьей беде так просто помочь.
Опьянение рождало нестройные, озорные, разрушительные мысли, они приходили словно бы сами по себе и без его участия старались прикончить всякую память о Валерии.
– Там, там!.. Ит-тарара-там-там! – хрипло пела крохотная женщина, поблескивая искрящимися нитями медных волос. – В нашем доме паасилился удивительный сосед! Там, там! Ит-тарара-там-там!..
К столику присели двое мужчин, громко говорящих по-английски, всем своим видом показывая, что они наконец как раз там, где им следовало быть с точки зрения цивилизованных европейцев, путешествующих по России. «Англия, империя, Киплинг, – отчего-то зло подумал Лютров. – Сидеть вам в париках и на шерсти и в ближайшие сто лет не рыпаться… Правь, Британия, самой Британией… Если получится».
Веселая разрушительная злоба не покидала его. Казалось, еще немного – и с ее помощью он отыщет кого-то, кто вместе с ним посмеется над этими дурацкими песнями, ночными элегиями, полнотелыми наядами.
Кончилась музыка, ушла маленькая певица. Музыканты сливали скопившуюся в трубах влагу, бережно укладывали инструменты, собираясь отдохнуть.
Проход в середине зала опустел.
На набережной загорелись фонари, засветился огнями порт. Ветер становился все свежее.
– Здравствуйте, Алексей Сергеевич!
Он не ослышался. На него с улыбкой смотрела молодая женщина, полнеющая, с оголенными до плеч руками, покрытыми ровным загаром, с крепенькими ладными ногами того же цвета – буковой древесины. Платье на ней выглядело сшитым из ткани для матросских тельняшек и, пестрое, неожиданное для глаз, оно словно бы мешало понять, знакомо или незнакомо ему лицо женщины, разобраться в чертах его.
– Я – Люба Мусиченкова… Не узнаете?
– Люба? Люба…
– Вы ко мне с Вячеславом Ильичом приезжали, в общежитие.
Невероятно! Рядом стояла девушка Жоры Димова.
– Где вас узнать! Вы как новенькая. Садитесь и рассказывайте, как это вам удалось…
Она и отдаленно не напоминала ту, что он видел, – придавленную несчастьем и сильно больную девушку.
Светлые волосы, взбитые искрящимся облаком, челка, живой взгляд синих, отглянцеванных влагой глаз… Нет, узнавать было нечего.
До слез смущенная неожиданностью встречи, она сидела перед ним в том возбужденном состоянии, когда человек не очень понимает обращенные к нему слова.
– Я увидала вас, халат сняла, а отойти не могу, попросить за себя некого… Я ведь здесь работаю, в буфете…
Лютров удивленно приподнял брови.
– Помните, Вячеслав Ильич отправил меня в санаторий? Вот. Я быстро поправилась, и врач посоветовал пожить на юге… Вот я и прижилась.
