Читаем без скачивания Жизнь Матвея Кожемякина - Максим Горький

- А кто, по-вашему, прав? - спросила она, улыбаясь и опустив очки.

- Дядюшка! - твёрдо и неожиданно для себя быстро ответил он.

Попадья выпрямилась, восклицая:

- Слышишь, Саша?

Дымясь и фыркая, дядюшка стоял среди комнаты, смотрел на Кожемякина, весело подмигивал ему и говорил:

- Ну, разумеется! У кого виски белые, тот меня одобрит, ибо жизнь ему знакома. А проповедники - разве они знают действительность, разве считаются с нею?

- Но ведь вы же сами яростный проповедник, вы! - крикнул поп.

Дядя Марк отмахнулся от него, сел рядом с Кожемякиным и заговорил:

- А вот что, почтенный Матвей Савельич, нужна мне квартира, комната какая-нибудь, ищу её более недели, и - нет!

- Не надо этого! - проворчал поп.

Кожемякин встал и, кланяясь, взволнованно предложил:

- Позвольте мне представить, - у меня есть сколько угодно, целый дом, я один, ей-богу!

Ему захотелось, чтобы этот человек жил рядом с ним, чтоб можно было видеть и слышать его каждый день. Он чувствовал, что просит, как нищий, и что это глупо и недостойно, и, волнуясь, боясь отказа, бормотал, спустя голову.

Попадья почему-то строго и сухо сказала:

- Видите ли, Матвей Савельич, вы должны знать: дядя - недавно приехал из ссылки, из Сибири, он был сослан по политическому делу...

Кожемякин сел, радостно улыбаясь, и сказал:

- Знаю-с...

- Уже?

- То есть - догадался я. По уму, извините!

- Ах, вот как! - ласково вскричала попадья, а поп с дядей засмеялись, переглянувшись, и дядя как-то особенно спросил:

- Что, попишко?

Поп, взяв его под руку, прижался к нему плечом, говоря:

- Воистину - так! Ой, дядя, я вас весьма люблю - и всё больше!

Кожемякин почувствовал себя легко и свободно и говорил попадье:

- У меня, изволите видеть, жила в прошлом годе одна женщина, госпожа Евгения Петровна Мансурова...

- Мансурова? Ба! - вскричал дядя. - Это, батенька мой, знакомое лицо, - помнишь, Анна, Сысоеву? Это она! Во-от что... Я же её видел месяца два тому назад!..

Он пристально поглядел в лицо Кожемякина, собрал бороду в кулак, поднял её ко рту и, пустив клуб дыма, сказал сквозь дымящиеся волосы:

- Ушиб её ваш городок!

- Да? - тихо спросил Матвей Савельев. - Как это?

- Так, - по голове. Раньше она всё мечтала о геройской жизни, о великих делах, а теперь, согласно со многими, утверждает, - даже кричит, что наше-де время - не время великих дел и все должны войти в простую жизнь, посеять себя вот в таких городах!

- Воротится? - с робкой надеждой воскликнул Кожемякин.

- Сюда? Нет, не воротится...

Дядя Марк уставился в лицо Кожемякина светлыми глазами и, качая лысой головой, повторил:

- Не воротится! Насчёт посева своей души на непаханной почве - это слова слабого давления! Все люди на Руси, батенька мой, хотят жить так, чтобы получать как можно больше удовольствия, затрачивая как можно менее труда. Это - от востока дано в плоть нам, - стремление к удовольствиям без затраты усилий, пагубнейшее стремление! Вот поп как раз очень предан защите оного...

- Дядя! - просительно и негромко воскликнула попадья.

Дядя Марк снова зашагал по комнате, веско и упрямо говоря:

- Никогда и ничего доброго не будет у нас, если мы не научимся находить удовольствие в труде. Не устроишь жизни, в которой удовольствия преобладали бы, ибо жизнь по существу своему - деяние, а у нас самый смысл деяний подвергается сомнению. Это следует наименовать глупостью и даже свинством! Ибо, унаследовав великие труды людей прошлого, многострадальных предков наших, живя на крови и костях их, мы, пользуясь всем прекрасным, ничего не хотим делать к умножению его ни для себя, ни для потомков наших это свободно может быть названо поведением свиньи под дубом вековым, говорю я и - буду говорить!

Он высоко поддёрнул штаны, так что одна штанина выскочила из голенища, наклонился, заправляя её, и стал похож на козла, собравшегося бодаться.

- Всех больше лицемерят и лгут лентяи, ибо всего труднее в мире оправдать лень. Создана жизнь, но надо досоздать её до совершенства, и те, кто не хочет работать, должны, конечно, утверждать, что вся жизнь, вся работа предков - бессмысленна, бесценна...

Он выпрямился, красный, и, отдуваясь, сказал:

- Всем пользуясь - всё отрицать, эдакая подлость!

"Он - Евгению?" - думал Кожемякин, не без приятного чувства. Было странно слушать резкие слова, произносимые без крика, спокойным баском, но думы о Евгении мешали Кожемякину следить за ходом речи дяди Марка.

"Не воротится", - повторял он. Ему казалось, что до этого часа в нём жива была надежда встретить женщину, м теперь - сейчас вот - умерла она, и сердцу больно.

Попадья зажгла лампу, Матвей Савельев вскочил, оглянул комнату, полную сизого дыма, и, кланяясь плававшей в нём фигуре старика, смущённо, торопливо стал прощаться.

- Извините, засиделся, не заметил времени!

Все провожали его в прихожую и говорили обычные слова так добродушно и просто, что эти слова казались значительными. Он вышел на тихую улицу, точно из бани, чувствуя себя чистым и лёгким, и шёл домой медленно, боясь расплескать из сердца то приятное, чем наполнили его в этом бедном доме. И лишь где-то глубоко лежал тяжёлый, едкий осадок:

"Не воротится!"

Дядя Марк пришёл через два дня утром, и показалось, как будто в доме выставили рамы, а все комнаты налились бодрым весенним воздухом. Он сразу же остановился перед Шакиром, разглядел его серое лицо с коротко подстриженными седыми усами и ровной густой бородкой и вдруг заговорил с ним по-татарски. Шакир как будто даже испугался, изумлённо вскинул вверх брови, открыл рот, точно задохнувшись, и, обнажая обломки чёрных, выкрошившихся зубов, стал смеяться взвизгивающим, радостным смехом.

- Хороший народ татаре! - уверенно сказал гость Кожемякину. - Думают медленно, но честно. Они ещё дадут себя знать, подождите, батенька мой!

И уже по-русски начал рассказывать Шакиру, что в Персии явились проповедники нового закона, Баба, Яхья, Беха-Улла, и написана священная книга Китабе-Акдес.

- Сказано в ней, - слышал Кожемякин внятный, повышенный бас, - "пусть человек гордится тем, что любит род человеческий..."

Путая русскую речь с татарской, Шакир тревожно и жадно спрашивал о чём-то, а Максим, возившийся в углу, развязывая тяжёлый кожаный сундук, взмахнул головою и сказал:

- Им, татарам, да жидам ещё, конечно, надо всех любить - они в чужих людях живут.

- Ты бы, Максим, погодил со словами! - недовольно проворчал Кожемякин, а дядя Марк, быстрым жестом распахнув бороду, спросил:

- А нам, русским?

Максим, сердито раздёргивая верёвки, ответил:

- Мы - у себя...

- Он - дерзкой! - сказал Шакир, ласково смеясь. - Молодой такой!

Тогда Максим выпрямился, оглянул всех и, уходя из горницы с верёвкой в руках, буркнул:

- Молодость не грех, да и не глупость...

- Сердит! - весело крикнул дядя Марк вслед ему, и Кожемякин сконфуженно прибавил:

- Глуп ещё, вы уж не того...

Дядя Марк положил руку на плечо ему.

- У арабов, батя мой, есть пословица: "Глупость честной молодости поучительнее деяний злой старости".

И начал внимательно расспрашивать про Максима, выбирая из сундука бельё, книги, какие-то свёртки бумаг.

"Точно он - с ребёнком, со мной", - безобидно подумал Кожемякин.

Этот человек со всеми вёл себя одинаково: он, видимо, говорил всё, что хотел сказать, и всё, что он говорил, звучало убедительно, во всём чувствовалось отношение к людям властное, командующее, но доброе, дружелюбное.

В течение первого дня он раза два подшутил над Максимом, а вечером, в кухне, уже сидел на корточках перед его сундуком, разбирал книжки и, небрежно швыряя их на пол, говорил:

- Это - дрянь, это - тоже, - тоже...

Заложив руки за спину, рыжий парень стоял сзади него, искривив губы.

- Да вы сами-то - читали? - с сердцем спросил он наконец.

Дядя Марк подвинул к нему рукою отброшенные книги, предлагая:

- Бери любую, спрашивай, о чём в ней речь идёт, ну!

- Не хочу, - вздохнув, молвил Максим.

- Ага, струсил!

- Нисколько даже!

- Говори! Вот я тебе могу дать книжки, получше твоих.

Максим тоже присел на корточки, недоверчиво спрашивая:

- Дадите?

- Уж дам!

- У вас - про что?

- Про всё. Про жизнь, про народ.

- Народ я и без книг знаю, - сказал парень, снова вздохнув.

Дядя Марк крякнул, сел на пол и обнял колени руками.

- Знаешь?

- А конечно. Эка мудрость!

- Ты мне, брат, расскажи про народ, сделай милость! - попросил старик как будто серьёзно, а Шакир весело засмеялся, да и Кожемякину смешно стало.

- Хохотать - легко! - сказал Максим, вставая и сердито хмурясь. Схватил шапку, нахлобучил её и пошёл в сени, бормоча: - Для смеха ума не надо.

- Ого-о! - воскликнул старик, весело блестя глазами.

- Ухи надо трепать, - посоветовал Шакир, сердито взмахнув рукой.

- Зачем? Мы, брат, ему мозги встреплем...

Дядя Марк легко встал с пола, потянулся и сказал: