«Это коснулось каждого в мире», — подумал Саттертвайт. Значимость происходящего внушала ему благоговение, хотя обычно он не был подвержен этому чувству. Это была крупнейшая погоня в истории человечества.
В два часа он сделал доклад в Белом доме. У Брюстера были красные от бессонницы глаза и вполне понятный раздраженный тон.
— Я только что, имел очень неприятный телефонный разговор с Жанетт Фэрли.
— Я полагаю, иначе и не могло быть.
— Она хочет знать, почему мы до сих пор не вернули его.
— Понятно.
Брюстер шагал взад и вперед.
— У нас осталось меньше пяти дней. Этридж выбрал чертовски неподходящее время, чтобы умереть, не так ли?
Он остановился, выдернул сигарету изо рта и воинственно уставился на Саттертвайта:
— Вы убеждены, что точно установили личность человека, который захватил Фэрли?
— Стурка? У нас нет сомнений.
— Как вы думаете, он сдержит свое слово?
— Только если это будет ему выгодно.
— Другими словами, он убьет Фэрли. Независимо от того, отпустим мы этих семерых или нет. Вы это хотите сказать?
— Я не могу читать мысли Стурки, господин президент. Я не посвящен в его планы. Он убьет без колебаний, если будет думать, что у него есть на то причины.
Президент обошел стол и тяжело опустился в большое кресло:
— Тогда не будем давать ему предлога.
— Вы хотите отозвать дублеров?
— Мне кажется, лучше так сделать.
— Мы все равно можем послать их в Женеву отдельно. Держать их вне поля зрения и использовать, если будет подходящий случай.
— Только если вы будете абсолютно уверены, что никто не увидит их.
— Мы можем это сделать, — сказал Саттертвайт. — Достаточно легко, Если они полетят по отдельности, никто не обратит на них внимания.
— Тщательно продумайте все, будьте добры. Брюстер сморщился, вынимая сигару, и положил ее в пепельницу.
— Можно пережить несколько дней с Милтоном Люком, исполняющим обязанности президента, но, видит Бог, мы не можем допустить его на четыре года.
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 16 ЯНВАРЯ
9:00, континентальное европейское время.
Лайм поднес к глазам полевой бинокль и бегло осмотрел площадь, пока не нашел нужное окно. Оно ничем не выделялось среди других в Городе и находилось на расстоянии доброй сотни ярдов, но высокоразрешающие линзы приблизили его на расстояние вытянутой руки. Он пользовался гироскопическим биноклем системы «Марк», который стоил правительству немногим более четырех тысяч долларов.
Его дыхание с паром вырывалось из ноздрей. Он не подумал захватить одежду для субарктики. Шед Хилл раздобыл шарф, перчатки и твидовое пальто у Стокманда в Хельсинки, а Лайм позаимствовал шапку-ушанку у местного полицейского. Перчатки были малы, но пальто вполне подходило.
Англичанин сказал:
— Ну?
— Он читает «Геральд Трибьюн».
— Ужасно непорядочно с его стороны.
Мезетти не опускал шторы. Он сидел в номере рядом с телефоном, читая вчерашний парижский выпуск.
— Хорошо быть упитанным. — Англичанин отогнул воротник от толстых щек. Им приходилось держать окно широко открытым, потому что оно запотевало, если они закрывали его. В комнате Мезетти, по всей видимости, были двойные рамы. Они замерзли в углах, но оставались достаточно прозрачными, чтобы видеть сквозь них.
Англичанин был довольно высок. Он был круглым, мягким и, казалось, не имел костей. Он носил рыжеватые офицерские усы и полосатый форменный галстук.
ЦРУ предоставило в его распоряжение связного из Лахти, но так же, как и большинство людей подобного сорта, он был настолько хорошо известен, что Лайм не хотел использовать его. По всей вероятности, все компетентные органы, как финские, так и остальные, имели досье на него, и не стоило рисковать. Можно было вспугнуть Мезетти и помешать его контактам.
Если только эти контакты были.
Имелись основания так считать, хотя бы потому, что Мезетти наконец успокоился после того, как неугомонно протащил их через всю Европу. Он зарегистрировался вчера в отеле и все время питался в своей комнате. Было похоже, что он ждал телефонного звонка. Лайм установил прослушивание.
Англичанин сказал:
— Взгляни худа вниз.
Вдоль тротуара выстроилась беспорядочная вереница машин; на свободное место протискивался восточно-германский «Вартбург».
— Забавно. Становится похоже на собрание мафии.
— Ты знаешь его?
— Он с Вопрсом. Переодетый полицейский.
Водитель не вышел из машины. Пассажир прошел в вестибюль отеля. Через некоторое время опять вышел, вернулся к машине и сел в нее. Машина осталась на месте.
— Он пляшет под дудку Москвы!
— Я так не думаю. Уже нет.
Там же находился «Рено» с командой из французской SDECE и четырехдверный «Фольксваген», внутри которого расположились четыре здоровых агента из боннской BND. Лайм осмотрел площадь в двадцати кратный бинокль и отметил обитателей в пяти оставшихся машинах. Он узнал одного из них — испанского полицейского, которого видел в Барселоне три дня назад.
Это было похоже на попурри из комических опер. Англичанин оказался прав: это становилось забавно.
Лайм протянул руку к телефону:
— Шед?
— Слушаю.
— Площадь кишит сыщиками. Постарайтесь убрать их с дороги.
— Я попытаюсь.
— Примени силу.
— Им это вряд ли понравится.
— Я потом извинюсь.
— О'кей, я посмотрю, что можно сделать.
Лайм вернулся к окну, истощенный до предела. Глаза потускнели от бессонницы и непроизвольно закрывались с ощущением, что в них попал песок. Англичанин сидел у окна в позе Будды. Лайм заметил:
— Меня беспокоит то, что русских здесь нет. Все остальные присутствуют.
— Возможно.
— Это по-прежнему территория Яскова, не так ли?
— Ты знаешь его?
— Я уже был здесь до этого. Немного раньше.
— Да, что по-прежнему его юрисдикция.
«Ясков находится где-то рядом, — подумал Лайм. — Не с такой грубой откровенностью, как остальные, но где-то рядом. Наблюдающий, выжидающий удобного случая».
Он поправил свой стул у окна рядом с англичанином. Быстро взглянул в бинокль. Мезетти не изменил позы, он переворачивал страницу, и Лайм безо всякого труда мог прочесть заголовки, приближенные линзами.
Он оставил их без внимания и наклонился вперед, чтобы посмотреть вниз, за подоконник. На площадь тихо, не привлекая внимания, въехал «Вольво». Он притормозил у кромки тротуара. Из него вышли четверо финнов в форме и медленным прогулочным шагом начали продвигаться вдоль бордюра. Они приблизились к «Фольксвагену», и Лайм увидел, как один из них остановился, чтобы поговорить с его пассажирами. Остальные три финна продолжали идти. Один из них подошел к припаркованному «Вартбургу» и круговыми движениями кисти руки показал, что он хочет, чтобы сидящий внутри человек опустил стекло.
Было заметно, что в «Фольксвагене» возник напряженный разговор, но в конце концов финн выпрямился, церемонно отдал честь, и мотор машины заработал. Она отъехала, разворачиваясь, пересекла площадь, двигаясь очень медленно, как запинающийся на дороге ребенок; вскоре она скрылась на шоссе, идущем в южном направлении, а «Вартбург» отъехал следом за ней. Финны продолжали свой обход, и стоящие там семь автомобилей постепенно покинули площадь. Финны вернулись в свой «Вольво» и уехали.
— Чисто сработано, — выразил свое восхищение англичанин.
— Нам еще придется расхлебывать эту кашу.
— Ну, едва ли кто-нибудь мог позволить им увлечься до такой степени.
Это должно было означать конец того международного сотрудничества, которое имело место до сих пор. Но Лайм предвидел такой поворот событий с самого начала. С этого момента взаимодействие принимало чисто внешнюю форму. Никто не желал терпеть оскорблений.
У англичанина был самодовольный вид. Открыто предлагая свои услуги, он предупреждал подобное изгнание. Это радовало, Лайму надо было сохранить несколько друзей.
Он потер глаза. В том, что Ясков не обнаружил себя, не было ничего удивительного. Он не такой дурак, чтобы болтаться на парковке.
«Он где-то здесь, рядом». «Забудь про это, — думал он. — У тебя на крючке другая рыбка. Где связь Мезетти? Чего, по твоему мнению, ждет эта скотина»?
Имелись другие нити, и там расследование не стояло на месте. «Венесуэльский подсобный рабочий», нанятый главным администратором в Пердидо, — тот самый, который, по всей видимости, вывел из строя собственный вертолет Фэрли и убил военно-морского пилота, — был опознан администратором по фотографии как Сезар Ренальдо.
Вместе с отпечатками Корби на перчатках это исключало любую возможность, что за этой операцией стоял кто-либо другой, кроме Юлиуса Стурки.
