мной стоял еще кто-то и невидимо веял на меня крыльями. Из моих уст вырвался какой-то стон, в то время как глаза были устремлены на призрак.
— Ты — я!.. Правда ли это?
Злобная улыбка, точно лезвие бритвы, пробегала по его тонким губам и из глаз лился холод.
— Ты — галлюцинация. Я болен, но с ума не сошел и изгоняю тебя. Во мне есть воля, железная воля… Прочь, прочь!..
Точно буря сорвала меня с места: отчаяние подняло во мне безумную смелость и ярость, и я зашагал. Призрак удалялся от меня, как тень, и вдруг я почувствовал на себе чьи-то руки.
— Что с вами?
Передо мной стояли мои коллеги с недоумевающими, изумленными лицами, но ужас во мне был так велик, что я продолжал рассеянно смотреть, отвечая дико и странно.
— Он стоял здесь… вы не видели?.. Он — он!..
— Кто он? — послышался спокойный голос маленького доктора.
— Галлюцинация. Честное слово, я серьезно, господа. Человек какой-то… тень. Я его изгнал. На это надо иметь характер.
Мне казалось, что по лицам моих коллег пробежала отвратительная улыбка. Самолюбие мое было жестоко уязвлено и я гордо выпрямился.
— Как это странно все, — проговорил маленький, толстый доктор, с недоумением на меня глядя.
— Странно что?.. — воскликнул я резко, как бы бросая им вызов.
— На вас повлияла мертвая девушка, это ясно. Но вы, видимо, очень испуганы.
Я возразил на это что-то чрезвычайно гордо, и затем, совершенно овладев собой, начал приводить примеры галлюцинаций великих людей, посмеиваясь над ними и над собой и объясняя все подобные явления исключительно физиологическими расстройствами машины — мозга. В конце концов, овладев своими слушателями и почувствовав, что снова делаюсь прежним ультрареалистом, я с нервной веселостью рассказал какой-то анекдот, попрощался с ними и направился к двери.
В полумраке, где начинался темный коридор, стояла чья-то высокая фигура: я невольно остановился перед Гаратовым.
— Прелестно, — проговорил он.
— Что такое?
— Ваша речь, искусно сплетенная из цветов вашего злого остроумия — очаровательна, и вы восхищаетесь собой недаром: колоссальное самомнение.
— Послушайте Гаратов, ваша манера выходить передо мной точно из-под земли действует очень неприятно. Откуда вы явились, черт побери?!
— Да я же стоял здесь и видел из своего угла, как вы разговаривали с ним… А дама ваша — посмотрите, как она испотрошена…
Внезапно меня охватила дрожь; я схватил Гаратова за руку и повлек его в коридор с такой быстротой, точно меня уносила буря.
Спустя некоторое время Гаратов сидел у меня комнате, а я ходил нервной, быстрой походкой, вздрагивая минутами и посматривая на своего гостя с ненавистью и злобой.
— Вам никогда не удастся меня убедить, что видения и призраки не есть порождения известного состояния мыслей и нервов. Вне круга моего «я» ничего нет, абсолютно ничего — ни душ мертвецов, блуждающих в пространстве, ни призраков, ни двойников. Он не смел бы ко мне явиться, слышите ли — он, объективное он, не он — галлюцинация. На небе и на земле нет ничего нереального, и я настаиваю на этом… Никаких тайн… Слышите ли…
— Гм…
— Что?
— Ничего мы не знаем.
— Как это?
— Да так… вы же скептик, а верите в свои знания доктора медицины.
Эта простая фраза Гаратова произвела на меня странное действие: я испуганно расширил глаза и стал смотреть на моего отвратительного гостя.
— Вера, вера в свои знания, вера в знания, не само знание вас окрыляет и наполняет такой приятной гордостью. Крошечное знание, но здание воздвигается огромное из лучей фантазии самомнения — вот медицина. Вы не заметили, как увлеклись и стали верить. Отбросьте веру в знания и тогда подумайте: возможно, что тени и блуждают…
— Возможно!..
— Ваша дама, например…
— Дама!..
Из горла моего вырвался странный, болезненный хохот и, стараясь овладеть собой, я воскликнул:
— Чепуха!..
— Вы сами говорите: не чепуха.
— Я говорю?!..
— В вашем лице ужас: нечто породило в вас страх; возможно ли это?
Аргумент мне показался неотразимым и волнение меня охватило еще с большей силой. Я чувствовал, что теряю самое существенное, без чего я бы не мог жить — веру в свои знания, в свой ум, а без нее — чем я буду тогда? Передо мной уже обрисовался маленький, жалкий Кандинский, исшедший весь лабиринт заблуждений и заболевший человеконенавистничеством и манией убивать ни для кого не видимо больных, с раздвоившимся надвое «я».
XX
— Ты совершенно изменился, Кандинский, и я тебя не узнаю.
Проговорив это, Тамара опустилась в кресло и со странным любопытством начала смотреть на меня, не двигаясь.
— В чем же именно изменился?
— Изменился; ты уже не тот, и самоуверенность твоя, как будто, уменьшилась. Ты не так смотришь, не так ходишь, выражаешься как-то иначе, не с прежней решительностью и резкой отчетливостью; как-то сбиваешься с такта и иногда начинаешь смотреть очень странно, точно в глубину своей души. Что ты там видишь? Может быть, свою совесть?
— Совесть!..
— Вот, как ты посмотрел сейчас странно. Точно из глаз твоих сверкнуло на меня что-то страшное, холодное и пугливое. Положительно, ты уже не тот, и если это совесть, то я поздравляю тебя, но Кандинский с совестью, пугливый и боящийся своих собственных преступлений — обыкновенный, маленький, ничтожный человек-убийца, и я чувствую, что такого отравителя-доктора я буду только презирать и ненавидеть.
Она нервно приподнялась, глядя на меня мрачно-злыми глазами с низко спустившимися над ними, часто мигающими длинными ресницами.
— Ты обманул меня, или — это безразлично — я сама обманулась, думая, что ты человек с железной волей, на которого я могу опереться, как на гранитную скалу. Уж если ты убедил меня в необходимости идти по трупам, то должен бы, по крайней мере, оставаться до конца самим собой. Но ты делаешься иным, пугающимся, и порождаешь презрение. Ведь ты поддерживал во мне иллюзию, что ты какое-то особенное существо, рисовался и завлекал меня. Но вот скала, о которую я надеялась опереться, рушится, и я вижу себя в бездне, вместе с тенями убитых людей. Мне страшно быть одной с ними, ты это знаешь, но — лучше быть одной в этом пустом доме, нежели с тобой. Иногда ты так страшно смотришь в пустое пространство, точно разговариваешь с кем-то. Ты видишь ее, может быть?
При этом вопросе глаза Тамары испуганно расширились.
— Ее?!..
— Ее!.. Точно эхо. Что с тобой?
Увы, я давно уже перестал понимать, что происходит со мной, но чувствовал, что напоминание о ней вызывает во мне холодный трепет: в воображении моем восстала она, но, вспомнив,
