Большой и неожиданной удачей было то, что тигрица, пройдя полдюжины шагов вправо, стала почти прямо против места, куда были направлены стволы моего штуцера. Если бы тигрица продолжала движение в направлении, по которому шла до моего последнего призыва, мой рассказ или вообще не был бы написан, или имел другой конец, так как тогда я не мог бы взять лежавший на закругленной вершине скалы штуцер, не мог бы удержать его и стрелять. Близость тигрицы и меркнущий свет дали возможность хорошо видеть только ее голову. Моя первая пуля ударила ее под правый глаз, а вторая, выпущенная скорее случайно, чем намеренно, попала ей в горло. Тигрица упала, уткнувшись носом в скалу. Отдача правого ствола нарушила мое равновесие, а отдача левого ствола — я стрелял в воздухе при падении — сильно ударила прикладом по нижней челюсти и сбросила меня вниз головой прямо на моих спутников и коз. И еще раз я считаю долгом обнажить голову перед теми четырьмя спутниками, которые, зная в сущности только то, что к ним приближалась тигрица, поддержали меня при падении и спасли от увечья, а штуцер — от поломки.
Когда я высвободился из кучи людских и козьих ног, я взял винтовку у державшего ее человека, вложил в магазин обойму и послал в долину пять выстрелов, разнесшихся через реку Сарда до Непала. Для тысяч людей, находившихся в долине и окрестных деревнях и с волнением ожидавших звуков моего ружья, два выстрела могли ничего не значить. Но два выстрела, за которыми с ровными пятисекундными промежутками последовали еще пять, могли быть поняты только как весть о том, что людоед перестал существовать.
Я не разговаривал со своими людьми с того времени, как мы услышали первый рев тигрицы на горном хребте. Когда я им сказал, что тигрица убита и что теперь нам опасаться нечего, они, по-видимому, не сразу поняли значение моих слов. Я посоветовал им пойти и посмотреть, а сам присел и скрутил папиросу. Люди с большой опаской взобрались на скалу, но не решились идти дальше, так как я сказал, что тигрица лежит прямо у той стороны скалы.
Поздно ночью, сидя у костра и вновь и вновь рассказывая жадным слушателям о событиях дня, мои спутники неизменно кончали повествование такими словами: «И тогда тигр, рев которого превращал наши внутренности в воду, ударил саиба по голове и сбросил его со скалы прямо на нас; если вы не верите, посмотрите на лицо саиба». Зеркало в лагере не нужно, но, если бы оно и было, оно не могло бы дать надлежащего представления о размерах и болезненности опухоли моей челюсти, вынудившей меня провести неделю на молочной диете.
Пока срубили деревце и привязали к нему тигра, в долине Ладхия и в окрестных деревнях заблестели огни. Мои спутники очень хотели, чтобы честь нести тигрицу в лагерь была предоставлена только им, но тяжесть превышала их силы, и поэтому, оставив их на месте, я пошел за подмогой. За время моего троекратного пребывания в Чука в последние восемь месяцев я много раз ходил по этой тропе с заряженным ружьем в руках, а теперь я мог идти в темноте безоружный, остерегаясь только падения. Если одно из самых больших удовлетворений, которое можно испытывать, — это внезапное прекращение сильной боли, то другое, не меньшее, — неожиданное прекращение чувства сильного страха. Часом раньше без помощи диких слонов нельзя было бы заставить выйти из домов и лагерей тех людей, которые теперь с песнями и криками, группами и в одиночку собирались отовсюду на тропу, шедшую в Так.
Некоторые из людей пришли помочь нести тигрицу, другие провожали меня до моего лагеря и несли бы меня на руках, если бы я им это разрешил. Я продвигался очень медленно, так как приходилось делать частые остановки, чтобы позволить всем вновь прибывшим выразить свою благодарность так, как им этого хотелось. Поэтому мои помощники, несшие тигрицу, догнали меня, и мы вошли в деревню одновременно. Я не могу описать всех приветствий, адресованных мне и моим спутникам, или сцен, свидетелем которых я был в эту ночь в Чука, — проведя большую часть жизни в джунглях, я не обладаю даром красноречия.
Разобрали стог и положили на сено тигрицу, вблизи развели огромный костер и для освещения, и для теплоты, так как ночь была темной и дул холодный северный ветер. Около полуночи мои слуги при помощи такского старосты и Кунвар Синга, близ дома которого находился мой лагерь, убедили толпу разойтись по деревням и лагерям, сказав, что они имеют полную возможность насмотреться на тигрицу завтра. Уходя, такский староста сказал мне, что завтра утром он предложит жителям Така вернуться в деревню. Через два дня все крестьяне вернулись в свои жилища и продолжали обычные занятия.
После обеда в полночь я позвал Кунвар Синга и сказал ему, что для выполнения своего обещания вернуться домой в назначенное время я должен уйти в ближайшие часы и что он должен объяснить населению причину моего ухода. Кунвар Синг обещал это сделать, а я занялся съемкой шкуры с тигрицы. Снимать шкуру с тигра при помощи карманного ножа — долгая работа, но только она дает возможность рассмотреть как следует зверя, а когда дело идет о людоеде, то выяснить более или менее причину, почему зверь стал людоедом.
Тигрица была сравнительно молодым животным, находилась в хорошем состоянии, как это и должно было быть в начале брачного сезона. Ее темный зимний мех был безупречным и, несмотря на то что она упорно отказывалась от предлагавшихся ей приманок, она была очень жирной.
У тигрицы были две огнестрельные раны, незаметные при наружном осмотре. Одна в левом плече от нескольких самодельных дробин, вызвавшая в свое время септическое воспаление, в результате чего шкура после заживания раны на большом участке срослась с мышцами; в какой мере это отражалось на общем состоянии зверя, судить трудно, но было несомненно, что заживление такой раны требовало долгого времени, и это могло быть причиной того, что тигрица стала людоедом. Другая рана в правом плече была также сделана дробью, но зажила без осложнений.
Эти две раны, полученные тигром около добычи еще до того, как он стал людоедом, хорошо объясняли то, что тигрица более не возвращалась к добыче (будь то ее человеческие жертвы или что-либо другое), над которой я устраивал засидки.
Сняв с тигрицы шкуру, я выкупался и переоделся, и, хотя мое лицо опухло и болело, а мне предстояла двадцатимильная дорога, я на пути из Чука как бы летел по воздуху, так как тысячи людей в этой деревне и в ее окрестностях в долине могли спать спокойно.
Я пришел к концу моих рассказов о джунглях и к концу моей карьеры охотника за тиграми-людоедами.
Она доставила мне очень много удовлетворения, и я считаю, что мне очень повезло: я кончил ее на своих собственных ногах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
