Леди Хардести и ее приятели довели до сознания Мэдлин, что она никогда не сможет соревноваться с ними и их незамужними сестрами, среди которых Джарвис может выбирать себе невесту. Но Мэдлин всегда об этом знала и принимала это с самого начала.
Джарвис, безусловно, в какой-то момент вернется в Лондон, чтобы найти себе жену.
Она была его временной любовницей, и никем больше, — любовницей на это лето. Когда наступит осень, Джарвис уедет, и она снова останется одна.
Мэдлин казалось, что она все понимает и принимает, но теперь… Теперь, когда она опрометчиво позволила своему сердцу раскрыться, эти мысли причиняли ей боль. Ей было больно думать, что их с Джарвисом время скоро закончится. Очень больно.
Но еще мучительнее было думать, что Джарвис будет с другой — жить с другой, целовать другую, обниматься с другой.
И та стычка вытащила на свет еще одно — оказывается, она была ревнива, и это была не просто ревность. Когда леди Хардести подошла, чтобы завлечь Джарвиса, пальцы Мэдлин превратились в когти — во всяком случае, в ее воображении.
Учитывая характер Гаскойнов, это не сулило ничего хорошего. Если члены их семьи в основном были уравновешенными и добродушными, то та доля безрассудства, которая побуждала их всех подчиняться своим эмоциям, таким как праведный гнев и жестокая ревность, была не лучшим их качеством.
В связи с этим возникал вопрос, который никогда раньше не приходил в голову Мэдлин: как она будет и сможет ли вообще общаться с леди, которую Джарвис сделает — а это неизбежно — своей женой?
Мэдлин не могла придумать ответа. И как бы настойчиво она ни убеждала себя, она все равно будет злейшим врагом этой леди.
Ей придется… Что? Уйти в монастырь? Разве она сможет жить в Треливер-Парке и не сталкиваться постоянно с несчастной, ничего не подозревающей женщиной?
Мэдлин этого не просила и не искала, но судьба послала ей Джарвиса, и она, будучи Гаскойндо глубины души, безрассудно в него влюбилась. Она смирилась и позволила цветку цвести как можно дольше, прежде чем тому, что выросло между ней и Джарвисом, суждено будет увянуть.
Но еще будет время взглянуть в лицо этому ужасу, когда он наступит.
Свернув на уступ, Мэдлин увидела Джарвиса, ожидавшего ее возле лодочного сарая, и ей показалось, что ее чувства выступили на самую поверхность и оголились. Он взял Артура под уздцы и, когда Мэдлин соскользнула с высокой спины лошади, повел мерина за сарай и привязал рядом со своим большим серым.
Вернувшись к ней, Джарвис взял ее за руку, и Мэдлин ощутила, как его пальцы, сильные и твердые, сомкнулись вокруг ее пальцев, ощутила, как они двигаются, поглаживая ее. Стоя в темноте, Джарвис вглядывался в ее лицо; но его лицо, как обычно, оставалось непроницаемым, а затем он взглянул на море.
— Давай прогуляемся по берегу.
Спустившись на мягкий песок, они пошли легким шагом, который быстро превратился в неторопливый прогулочный. Никто из них ничего не говорил, но их мысли — мысли их обоих, у Мэдлин не было сомнений в этом — тяжелым грузом давили им на душу.
Джарвис продолжал молчать, и тогда Мэдлин, тяжело вздохнув, начала:
— О том, что я сказала сегодня вечером…
— В бальном зале…
Они заговорили одновременно, а потом оба замолчали и, повернувшись друг к другу, встретились взглядами.
— Ты первая, — кивнул Джарвис.
— Я хотела сказать… заверить тебя, что все понимаю. — Не сводя с Мэдлин взгляда, он ждал, и она продолжила: — Относительно твоей невесты. Я понимаю, что тебе необходимо вернуться в Лондон, чтобы выбрать невесту, а потом ты привезешь ее сюда. Я хотела сказать, что когда для тебя придет время сделать это… — она прервала себя на середине фразы и махнула рукой, — я не стану создавать тебе неприятностей. — Мэдлин взглянула ему прямо в глаза, сделала вдох и, чувствуя, как у нее сдавило грудь, солгала: — Не хочу, чтобы ты думал, будто я изменила свою точку зрения и жду от тебя чего-то большего только потому…
У Мэдлин снова не нашлось слов, и она ограничилась жестом.
— …что мы стали любовниками?
— Потому, что мы стали близки, — кивнула Мэдлин и, подняв руку, откинула назад раздуваемые ветром волосы.
Джарвис не отпускал ее взгляд; выражение его лица уже не было таким бесстрастным, как обычно, но Мэдлин не могла определить, какие эмоции за ним скрывались. А затем раздалось раздраженное шипение, когда Джарвис сквозь зубы втянул воздух.
— Ты ничего не понимаешь.
Мэдлин показалось, что он сердится, и она удивленно моргнула.
— Я только что сказала тебе, что прекрасно все понимаю.
Мэдлин нахмурилась.
— То, что ты только что сказала мне, означает, что ты совершенно ничего не понимаешь. Или не хочешь замечать.
— Чего? — Она ответила ему таким же пристальным взглядом. — Чего я не хочу замечать?
— Вот этого.
Он прижал ее к себе и поцеловал. Губы Джарвиса были жесткими, настойчивыми, безжалостно требующими своего, и Мэдлин с готовностью пошла на уступки.
Она с радостью подчинилась его рту и едва не задохнулась, когда рука Джарвиса накрыла ее грудь. Мэдлин даже не заметила, как он расстегнул переднюю застежку ее платья для верховой езды, а затем снял его — потому что к этому времени у нее в голове осталась одна-единственная мысль: оказаться нагой в его объятиях.
Ее платье упало на песок, за ним последовали жакет Джарвиса, его шейный платок и рубашка… И только когда ее панталоны с легким шорохом скользнули по ногам и морской воздух ласково коснулся кожи в тех местах, которые редко остаются открытыми, Мэдлин поняла… и отстранилась от губ Джарвиса.
— Мы на берегу.
— И что? — Джарвис удерживал ее так близко к себе, что ее бедра плотно прижимались к его бедрам. — На мили вокруг больше никого нет. Только ты и я, звезды и море.
— Да, но…
— В прибое… — Джарвис коротко усмехнулся. — Пойдем.
— Что-о? — Но он уже шел по берегу, таща ее за собой, и Мэдлин, все еще недоумевая, последовала за ним. — В волнах?
— Не сомневаюсь, что, как Гаскойн, ты не собираешься упустить такую возможность.
Джарвис оглянулся на нее.
— Не думаю, что то, что я Гаскойн, имеет к этому какое-то отношение, — тихо буркнула она.
Дойдя до волн, Мэдлин почувствовала их ласковое прикосновение. Лето было теплым, дни длинными и жаркими, море прогретым, во всяком случае, на мелководье. Джарвис непреклонно вел ее все дальше, и вода, журчавшая вокруг ее ступней и лодыжек, казалась прохладной по сравнению с уже разгоряченной кожей, и это ощущение было приятным и соблазнительным. И оно еще обострилось, когда Джарвис, миновав разбивающиеся на брызги волны прибоя, наконец остановился там, где вода доходила ему до талии, прочно поставил ноги и, приблизив Мэдлин к себе, заключил ее в объятия и снова поцеловал — с жадностью, ненасытно.
