это стать. Это возможность, красота и богатство. Ты выбралась из своей гниющей деревни и можешь расправить крылья для широкого полёта. Тебе, моя родная, будут доступны все блага мира. Всё, о чём боятся грезить городские, и всё, что на устах у близ расположенных деревень. Сами Боги – величественные и щедрые – пожалуют, чтобы воочию рассмотреть дивную красоту в твоём исполнении. Будь счастлива, принимая век таковым и людей таковыми. Будь счастлива, продолжая верить.
– Я услышала вас, – спокойно отвечает Аделфа и, расслабляясь, принимает форму кресла.
– Моё же место в небесном пантеоне – под эгидой Солнца, Удовольствий, Мира и Войны.
Девочка повествует, что слышала иное имя: встречающие её женщины окрестили меня Богиней Судьбы.
– Всё время забываю, а ведь это подарок самой Смерти, – смеюсь я. – Отказываться от такого было бы неучтиво и безумно, а потому я с великой честью ношу и его.
– Вы знакомы со смертью? – восклицает девочка.
А я хочу воскликнуть, что именно с ней мы вышагиваем бок о бок уже многие лета. И что Бог Смерти – наравне с Богом Жизни – единственно истинные Боги, населяющие наши и иные миры, не входящие даже в пантеон, но за греховным пантеоном наблюдающие.
Вместо того холодно соглашаюсь: без слов и лёгким мановением головы; любой ответ упомянутым Богом может быть услышан, а оскорблять или недооценивать это существо, по правде говоря, я опасаюсь.
– Ох, что же получается… – девочка переходит на шёпот и прогибается в спине, чтобы приблизиться ко мне, – этот бог приходит сюда, дабы…
И Аделфа – то видно – мыслями пропитывается, как могла бы ублажить своей кошачьей поступью и кошачьим взглядом саму Смерть. Смею разочаровать юную, обозначив, что Бог Смерти в Монастырь по прямому его назначению не является и сок спелых плодов не испивает; умалчиваю лишь, что обозначенный – и не мужчина, и не женщина – в довольствовании земными девами не нуждается, так как мысли его и действа – более высокие, выходящие за пределы людского (и пантеона в том числе) понимания.
– А кто же тогда…?
Притупляю пыл молодой, говоря, что в её обязанности входит открывать рот по факту, а не от интереса. Схожим однажды заставил смолкнуть (последующая обида явилась осадком дурного характера) Ян, но Аделфа – вместо недовольства или негодования – спокойно кивает и расправляет плечи.
Ну в самом деле скучная.
– Сколько тебе лет?
– Почти четырнадцать, – улыбается девочка.
– Почти – это тринадцать?
– Почти!
Хлопаю по столу ладонью и велю впредь не юлить; Аделфа пугается и, округлив глаза, продолжает болтать головой. Я отсчитываю юную и говорю, что с Богами играться – беду созывать, что всё мне известно, а вопросы направлены исключительно на проверку вшивости будущей послушницы. И Аделфа с извинениями бросается ко мне, прося не обращать внимания на ветреные глупости. Сдираю девочку с руки и, усаживая обратно в кресло, подсовываю договор. Самыми быстрыми речами она знакомится с условиями пребывания в Монастыре и без встречных вопросов чиркает пером по бумаге. Заглавная буква её имени оседает на всех копиях.
– Добро пожаловать в Монастырь! – объявляю я и в воздух поднимаю уже опустелый бокал.
Документ подписан. Теперь тело её, душа и сердце – всецело мои.
– А что случается с послушницами в возрасте? – робко интересуется девочка.
Да чтоб тебе пусто стало…
– Если не загнешься от заразы у себя между ног – может, окажешься полезной для кого-либо из Богов, – отвечаю я.
Знаю, что резко. Но смятение в душе молодой желаю прижечь моментально; она не должна расслабляться, не должна пропитываться к кому-либо и к чему-либо симпатией или привязанностью, не должна даже думать о дружбе. Кошки друг с другом, конечно же, ладят: я приучила; споры никогда не опоясывают стены Монастыря. Однако же случись что или забеги нехорошая мысль в одну из голов – я узнаю то сразу. Девочки научились дружить – мнимо, но не препираясь – и научились стучать друг на друга. За последнее полагались и поощрения, и наказания.
– Что значит «полезной для Богов»? – не унимается новенькая.
Я одариваю ее скучающим взглядом, должным означать: мне надоела и наша беседа, и ты в особенности.
– Об этом нашепчут сёстры, – ядовито улыбаюсь я и велю подняться. – И правила расскажут они.
Так лучше – всегда. Не говорить самому, а позволить пуганному люду отзываться о тебе как о монстре. Пускай поверит в легенды.
И я изучаю девочку: выведываю её умения и предпочтения и вместе с тем внимаю багрянцу на щеках. И она открывает свои умения и предпочтения и в предвкушении скорого знакомства с важными божками закусывает губу и мечтательно вздыхает.
Предупреждаю: до божков я продам её невинность на торгах. Аделфа вдруг притупляет взор. О, да ну тебя…! Не может быть!
Хватаю её за лицо и в который раз направляю на себя.
– Ты хочешь мне что-то сказать?
– Нет-нет, совсем нет.
– Признавайся, Аделфа.
– Ничего.
Прогуливаюсь по шее и, робко накрутив волосы, прошу поведать правду. Беспокойство девочки неумело отражается во взгляде. Я научилась подмечать эти детали. Аделфа выпаливает что-то скудное себе под нос, и тогда я швыряю её из стороны в сторону, держа за волосы. Девочка поднимает вой и взахлёб выдаёт, что делила постель с мужем, но мать, не зная того, указала в письме к Хозяйке Монастыря не пятнанную честь и безукоризненную чистоту дочери.
Прекрасно.
Прекрасно, Аделфа!
Пригреваю девочку пощёчиной и с криками выгоняю из кабинета. Пока только из кабинета. Для большего следует остыть и подумать. Хочу воскликнуть: «На кой чёрт ты сдалась, если тебя нельзя продать?», но вместо того выдаю:
– Монастырь избрал тебя как достойную! Понимаешь ли ты смысл этих слов? Как прекрасную и чистую, способную одарить одного из богов небесного пантеона – едино зримых богов – своей красотой и невинностью. А ты, как оказывается, обыкновенная продажная девка, не должная ступать вровень с моими послушницами. Ты ниже. Ты делала это запросто так, глупо и опрометчиво.
Проклинаю семью Аделфы и ругаю мать Аделфы: в чём проявлялась людская вера, если они направили ко мне порченный товар? Не дар, а наказание! И Аделфа с молитвами бросается ко мне, дабы выплакать прощение. Что угодно – только бы я не трогала семью…
Из расспросов становится известно, что мужем её назывался глупый ровесник-сосед, с которым Аделфа заручилась создать крепкую семью и сделать пару детишек, однако сама Аделфа и пошла на попятную, когда узнала: мать отправляет её в Монастырь. Молодые супруги (язык не поворачивается окрестить детей подобным) разругались: Аделфа отдалась мечтам знакомства
