Сейчас он был рад, что поручик Гото сел не в санитарную машину, а в кабину грузовика, на котором заняла место вооруженная охрана. Хаттори оказался один среди русских и американцев. Здесь можно было свободно разговаривать.
— Куда нас везут? — спросил его Борилка, как только наглухо закрылась дверь.
— Господин генерал приказал создать вам хорошие условия, вы будете жить при штаб — квартире, — с готовностью ответил Хаттори.
— Как думаете, это правда? — недоверчиво спросил Борилка у Андронниковой и Воронкова.
— Правда, правда, — горячо прошептала ему на ухо Андронникова. — Наши в Маньчжурии начали военные действия против Японии…
— Да ну?! Когда?
— Тише, — прошептала возле его уха Андронникова. — У вас кровь на губах, прижмите рукой. Хаттори сказал, что нынешним утром… Здорово, правда?
Боцман молча пожал руки Андронниковой и Воронкова.
Пока они доехали до распадка у южного подножия вулкана Туманов, где в глубине под тенью густого смешанного леса находилась штаб — квартира командующего, Борилка знал уже обо всем, что произошло на острове пока он сидел в одиночном карцере: о письмах Грибанова и антивоенных листовках, о походе Комадзава на партизанскую базу и о неудавшейся попытке совершить облаву на Грибанова, об отстранении Кувахара от должности и о военных приготовлениях в гарнизоне.
— О це добре! — крякнул он, когда открылась дверь и поручик Гото приказал всем выходить.
Окруженные двадцатью солдатами, державшими винтовки наперевес, они бодро двинулись по бетонированной тропе к распадку.
— Посмотрим, что еще тут нам приготовили, — пробасил Борилка, косясь на жандарма, почти упиравшегося штыком ему в правый бок.
ГОТО НАЩУПЫВАЕТ СЛЕД
Уже пять дней шла война на полях Маньчжурии, а в гарнизоне острова Минами стояла беспокойная тишина — настороженная, чреватая опасностями. Так бывает на японских островах, когда из южных морей стремительно движется могучий тайфун и вся природа замирает в оцепенении перед неотвратимостью катастрофического бедствия. У амбразур дотов «лисьих нор“, что ведут от главных укреплении к прибрежным обрывам, на наблюдательных постах вулкана Туманов и Северного плато бдительно несли службу сотни людей. Траншеи и подземные казематы, опоясавшие все Северное плато, ни на одну минуту не оставались пустыми: днем и ночью в них дежурили сменные части гарнизона, готовые встретить и отразить первый удар.
Каждый день из Маньчжоу — го поступали сообщения одно другого тревожнее. Как ни старались авторы этих сообщений затушевать факт поражения Квантунской армии, он становился все очевиднее даже для самого не сведущего в военном деле человека, а тем более для генерал — майора Цуцуми. Уж если войска день за днем отходят по тридцать — пятьдесят километров, почти не задерживаясь, да еще по всем основным направлениям, то военному специалисту не требуется объяснений того, что происходит. У Цуцуми было подозрение, что японских войск вообще уже нет на главных направлениях. Они либо истреблены, либо взяты в плен.
Это была катастрофа. Цвет, гордость японских вооруженных сил — почти миллионная Квантунская армия, по — видимому, уже не существовала, и смешно было бы думать, что десятитысячный гарнизон острова Минами или даже вся стотысячная армия «архипелага тысячи островов“ могут спасти нацию. Национальная катастрофа становилась для генерала Цуцуми реальным фактом.
И не удивительно поэтому, что, думая о своей личной судьбе, генерал возлагал теперь надежды не на Квантунскую армию и его величество императора Хирохито, а на взвод жандармерии и его командира поручика Гото, — нужно было думать о спасении собственной шкуры, а для этого изловить и уничтожить Грибанова. Каждое утро (потому что ищейки Гото действовали главным образом ночью) командующий вызывал к себе жандармского поручика Гото и требовал обстоятельного доклада, стараясь, между прочим, создать ему все условия для проявления полной инициативы и свободы действий. И когда на одном из докладов поручик попросил выделить ему дополнительный взвод солдат и десантную баржу, командующий немедленно выделил эти подкрепления.
Получив свободу действий, с мечтами о капитанском звании, о награде и обещанных деньгах, поручик Гото развил поистине бурную деятельность. При этом он не давал пощады жандармам.
Он начал с того, что на ночь установил секретную слежку за каждой тропинкой, уходящей куда бы то ни было с главной базы. Три секретных поста было установлено у главной дороги, что ведет в долину Туманов, один пост — на берегу моря, возле устья речки, и один — ночной и дневной — возле того места, где обычно удили рыбу Комадзава и Хаттори. Помимо этого, он выслал одно отделение жандармов в район расположения неохраняемых резервных складов — к югу от долины Туманов. Группа из трех человек, вооруженных биноклями, была послана на вулкан Хатараку. Задача обеих групп состояла в том, чтобы скрытно и внимательно изучить местность. Каждой группе была выделена полевая радиостанция.
Эти мероприятия осуществлялись в глубокой тайне, и подпоручик Хаттори, разумеется, ничего не знал о них. А между тем он в это время был сильно обеспокоен: на партизанской базе не знают об отмене облавы охотников, о начале боевых действий Советской Армии в Маньчжурии и о поражениях Квантунской армии, а стало быть, о возможной высадке в скором времени десанта на Минами. Предчувствие скорой свободы окрыляло Хаттори, пробуждало в нем желание действовать.
Он несколько раз делал попытки встретиться с Комадзава. Тот подсказал бы, как понимать новые события и что теперь необходимо делать. Но Комадзава все время был занят перевозкой боеприпасов с главной базы к Северному плато, и с ним невозможно было встретиться. И Хаттори решил действовать один.
В воскресенье 12 августа он был свободен и отправился на рыбалку. Не застав Комадзава на обычном месте, он решил сам отправиться к вулкану Хатараку. Ведь смог же Комадзава сходить туда и встретиться с партизанами. Почему же он, Хаттори, не может сделать это? Из рассказов Комадзава он знал примерное расположение базы и примерный, маршрут до нее.
Немаловажное значение в этом решении Хаттори имело и то, что в нем все больше пробуждалось чувство потребности совершить героическое. Он чувствовал себя способным на подвиг после того, как вошел в контакт с русскими пленниками и выполнил просьбу Грибанова.
На рыбалке он даже не стал разматывать удочки! Проверив дупло и ничего не обнаружив там, Хаттори стал собираться в путь. Он запрятал удочки в зарослях, разделся, перебрел речку там, где переходил ее Комадзава, и углубился в лес. Стояла солнечная ветреная погода, но в лесу было душно, так как ветер пробегал лишь по макушкам деревьев. Хаттори снял китель, но и в рубашке было жарко, он скоро вспотел. Непривычный к длительной ходьбе, он быстро стал уставать и все чаще присаживался отдохнуть. Когда он добрался до плато, представлявшего собой высокоподнятую огромную террасу, изрытую оврагами, и увидел во всем величии вулкан Хатараку километрах в десяти к югу, то оробел. До вулкана было далеко, а Хаттори уже сильно устал. А главное, ему стало боязно: не кончится ли все это плохо? Но в конце концов он преодолел малодушие и продолжал путь к вулкану.
