Гейне раздражало, что у него, "рыцаря свободы", хотят отнять оружие и превратить в певца любви, роз и соловьев. Он вспомнил картину великого фламандского художника Рубенса, виденную им в мюнхенской Пинакотеке. Рыцарь, вооруженный копьем и щитом, окружен шаловливыми амурчиками, которые сковывают его гирляндами роз. Поэт видит себя самого в образе этого рыцаря:
Часто вижу я героя
На картинах мастеров:
Щит и меч он взял для боя
И разить врага готов.
Но амуры дерзновенно
Отнимают меч и щит,
И стоит наш рыцарь, пленный,
Весь цепями роз обвит.
Так и я: никак сорвать я
нe могу с себя цепей,
Между тем как бьются братья
В грозной битве наших дней.
Сомнения мучают поэта, какие-то- смутные предчувствия проникают в сердце, словно в мире происходит чтото необыкновенное... "Море пахнет пирожным, и тучи смотрят печально и сумрачно".
Когда в вечерние сумерки Гейне одиноко бродит по берегу, торжественная тишина царит вокруг, высокосводчатое небо опрокинуто куполом готической церкви. Мрачно и трепетно горят лампады-звезды. Водяным органом гудят волны, то полные отчаяния, то в триумфе рождающие бурные хоралы. Белые облака походят на монахов, печально следующих за похоронной процессией. Так Гейне воспринимает окружающую его природу, и его сердце томится ожиданием надвигающейся грозы.
Стоял август 1830 года. Знойные дни, горячее солнце, раскаленные скалы Гельголанда, широкий песчаный пляж, загорелые тела купальщиков и купальщиц... Днем курортные гости осаждают поэта. Певицы, балерины, туристы ищут знакомства со знаменитым автором "Книги песен". Поэт уклоняется от ненужных встреч. Рыбак, в доме которого он снимает комнату, рассказывает Гейне длинные истории о фризском племени, из которого он происходит. От этих историй веет старинными морскими сказаниями, в них слышится неугомонный ропот волн.
Гейне читает, много читает и пишет стихи. Снова рождаются маленькие песенки, живые, словно пронизанные солнечным светом, словно пропитанные запахом всех деревьев и всех цветов, растущих на земле.
Зазвучали все деревья,
Птичьи гнезда зазвенели.
Кто веселый капельмейстер
В молодой лесной капелле?
То, быть может, серый чибис.
Что стоит, кивая гордо?
Иль педант, что там кукует
Так размеренно и твердо?
Или аист, что серьезно,
С важным видом дирижера,
Отбивает такт ногою
В песне радостного хора?
Нет, во мне самом укрылся
Кацельмейстep окрыленный,
Он в груди стучит, ликуя,
То Амур неугомонный.
Тема любви теперь звучала по-новому. Любовные страдания отошли далеко, поэт воспевал ясную гармонию природы и человека, и для него вся природа была единым всеобъемлющим мировым началом. Гейне увлекся философским учением французского социалиста-утописта СенСимона, мечтавшего о преобразовании мира и установлении царства социальной справедливости. Учение СенСимона и его последователей было согрето прославлением здоровой и светлой любви, освобожденной от уродливых условностей феодального общества. Гейне усердно читал на Гельголанде сочинения французского философа СенСимона, умершего пять лет назад, и газету сен-симонистов "Глоб". В их творениях Гейне видел протест против удушающей власти постной католической морали, против лицемерного и корыстного мира церковников, против "готического мракобесия" и одуряющего запаха ладана.
Утром 6 августа все было как будто по-прежнему. Так же светило жаркое солнце, так же плескались волны о песчаный берег. Но с материка пришла толстая пачка газет, "полных теплых, знойно-горячих новостей". "То были солнечные лучи, завернутые в газетную бумагу, - записал Гейне, - и в моей душе они зажгли неукротимый пожар. Мне казалось, что тем огнем воодушевления и дикой радости, который пылает во мне, я могу зажечь весь океан до Северного полюса".
Газеты принесли известие об Июльской революции 1830 года в Париже. Гейне представлял себе французскую столицу только по рисункам и гравюрам, но живое воображение перенесло его туда, где на башнях Собора Парижской богоматери развевалось трехцветное знамя в знак победы революции... "Трехцветное знамя, марсельеза... Я точно в опьянении, - записывал Гейне. - Смелые надежды страстно вздымаются во мне... Кончилась моя жажда спокойствия. Теперь я снова знаю, чего я хочу, что должен делать... Я сын революции и снова берусь за оружие, над которым моя мать произнесла заклинание...
Цветов, цветов! Я хочу увенчать ими свою голову для смертного боя. И лиру, дайте мне лиру, чтобы я спел боевую песню... Я весь-радость и песня, весь-меч и пламя!.."
Гейне присматривался к тому, какое впечатление произвели события на окружающих. Парижский солнечный удар поразил всех, даже бедных рыбаков, которые только чутьем поняли, что произошло во Франции. Рыбак, перевозивший Гейне на островок, где он обычно купался, встретил его, улыбаясь, со словами: "Бедняки победили!"
На радостях Гейне расцеловал свою толстую хозяйку и ее мужа, старого морского волка. Даже противного советника юстиции из Кенигсберга поэт заключил в свои объятия, чем окончательно убедил его в том, что сошел с ума. Немецкая знать, находившаяся на курорте, была обескуражена революционными событиями во Франции.
Многие тупые головы, охотно погружавшиеся в волны Северного моря, не поняли происходящего в Париже и сохранили свою первородную глупость. А Гейне весь сиял от радости. Только бумаге вверял он свои чувства: "Один из тех неистовых, завернутых в ''газетную бумагу солнечных лучей ворвался мне в мозг, и все мои мысли горят ярким пламенем; Тщетно я погружаю голову в море. Никакая вода не погасит этот неукротимый огонь".
По ночам поэту снились самые причудливые сны.
Ему казалось, что он перебегает на чудовищно длинных ногах из Германии во Францию и обратно, стучится к немецким друзьям и знакомым, не дает им спать и стаскивает с постели. "Доброе утро! - кричит он им среди ночи. Радостные вести: французский петух пропел зарю!"
Одно видение сменялось другим. Толпа готических соборов в ужасе перед революцией обратилась в бегство из Баварии и других католических земель. На небе тоже произошло смятение, и в райских чертогах были открыты нараспашку все двери, а небесное воинство в страхе разбежалось и спряталось по углам.
В эти дни Гейне неустанно думал о родине. Способны ли его земляки совершить подвиг, подобно французам?
Скоро ли они сумеют найти достойное применение немецким дубовым лесам и построить из них баррикады для боев за освобождение?
Гейне не мог больше оставаться на Гельголанде. Он решил вернуться в Гамбург, хотя знал, что это небезопасно для него. В коротеньком письме к Винбаргу поэт писал: "Если в Германии разразится революция, моя голова будет не последней из тех, которые падут".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
