Какое-то время девушка не могла пошевелиться, скованная ужасом. Все в этом подлом замысле вызывало в ней протест, предложивший его мужчина в том числе. Через мгновение она уже сидела и составляла письмо с предупреждением. Она плотно сложила свиток, чтобы он выглядел как можно меньше. Тут ее посетила справедливая мысль: а как его передать? Времени оставалось в обрез, а пир шел своим чередом. Со всех сторон за происходящим велось пристальное наблюдение, и любого человека с посланием тут же остановят и подвергнут допросу. Предупреждать Тэрутэ было бесполезно. На такой ужин в месте для развлечений приглашать такую деву считалось неуместным. Ее там быть не должно. Оставалось рассчитывать только на себя. Она заканчивала наряжаться, напряженно обдумывая, что предпринять. Сделав вид, будто получила вызов, она вышла в коридор и там лицом к лицу столкнулась с братьями Томимаруя. Они как раз несли сакэ в виде некоего особого угощения. Увидев Каору, Китидзи выразил слабое удивление. «Наша таю поторопилась. Разве Каору уже вызвали?» – «Мальчик-паж данна (господина) уже пришел. Гости требуют меня на танец. И Сабуро-доно отдал по этому поводу свое распоряжение». – «В таком случае иди за нами», – пробурчал Китидзи. Оба брата чересчур сосредоточились на своей опасной игре и не обратили внимания на это обстоятельство. К тому же никто не знал всего коварного замысла лучше Сабуро-доно.
Когда они вошли в залу, пир был в самом разгаре. Понятно, что сакэ шло по кругу без остановки и уже мало кто заботился о бдительности. Братья Томимаруя простерлись перед Сёгэном и Сукэсигэ, сидящими на почетных местах во главе компании. «Просим принять вот это сакэ, то есть авамори из Акунэ.[43] Такой напиток достоин величайших из гостей. Пусть даже если не очень-то понравится, все-таки снизойдите до того, чтобы испить этого вина». Налив сакэ в чашку, Китидзи уверенно поднес ее к губам и выпил первым, как бы подтверждая его высокое качество. Потом этого вина налили Сукэсигэ и Сёгэну. Как только Сукэсигэ взял чашку в руку, вперед вышла Каору. «Покорнейше прошу, милостивый государь, отставить это вино в сторону. Сначала полюбуйтесь танцем, а потом наступит очередь вашего вина. Удостойте благожелательным вниманием мидзу-но куруму (водную телегу)». Она открыла свой веер и приняла позу для танца. Сукэсигэ опустил свою чашку. Сёгэн нахмурился и, воспользовавшись моментом, пока внимание всех переключилось на Каору, вылил содержимое своей чашки на пол рядом с собой. Танцевала Каору просто божественно. Потом она запела:
На величественных болотах непревзойденной Тамагавы;Забывчивый путник: он погружается в воду и пьет ее!
Воды той самой Тамагавы
Сегодня в Японии много рек с названием Тамагава (Бриллиантовая река), но только одна из них считается знаменитой или, точнее, скандально известной. Так, великий проповедник IX века Кобо Даиси написал поэму, в которой призвал путников не пить отравленную воду Тамагавы в местечке Коясан на территории провинции Кии. Сукэсигэ сразу же догадался, что речь идет об опасности для него. Понятно, что ему подали отравленное вино. Он взглянул на чашку Сёгэна. Она стояла пустой. Если бы в ней находилась отрава, ее никто не тронул бы. Медленно он снова потянулся за своей чашкой. Как только он это сделал, якобы неловким движением своего длинного рукава Каору взмахнула слишком близко и выбила чашку из его руки. Вино вылилось на татами прямо перед Сукэсигэ. Смутившись, танцовщица опустилась у его ног. «Не надо! – запротестовал Сукэсигэ. – Это получилось случайно. Пусть распечатают другой кувшин». Он подался вперед, как будто собирался поднять распростертую перед ним девушку. Как только он до нее дотронулся, Каору сунула ему в руку свое письмо. Смутившись от своей неловкости, она сделала попытку уйти, но Сукэсигэ снова потребовал вина. У него не возникло ни малейшего подозрения по поводу того, что какой-то заговор затеяли против него. Китиро появился со второй емкостью ценного сакэ. Только он не обладал ни храбростью, ни уверенностью в себе, отличавших Китидзи; прежде всего, он не верил Ёкояме Сабуро и в эффективность его противоядия. По его бледному лицу было понятно, что он нес отравленное вино. Последний подал Сёгэну наполненную чашку. Сёгэн наклонился к нему с едва уловимой улыбкой и прикоснулся губами к краю поданной ему чашки. «Через минутку ваш Сёгэн снова присоединится к компании». Как бы по нужде он поднялся, чтобы покинуть комнату. Сукэсигэ поклонился и в таком положении вылил вино себе за пазуху. Потом, откидывая назад голову, сделал вид, будто переливает содержимое уже пустой чашки до последней капли в рот.
Когда Сёгэн вернулся, он нашел своего гостя с покрасневшим лицом. Сукэсигэ простонал: «Ах! Что-то со мной не так: грудь как будто налилась свинцом. Мне все труднее дышать. Ий-я! В животе урчит и крутит! Какая боль! Какая боль! Прошу моего господина простить Сукэсигэ за свалившееся на него недомогание! Я сразу же вернусь». Сёгэн заметил: «Очевидное недомогание вашей светлости вызывает большое беспокойство. Такой смельчак, усмиривший знаменитого Оникагэ, не может просто так занедужить от какого-то обеда и небольшой порции сакэ. Скоро все пройдет. Выпейте еще вина». Но Сукэсигэ с вымученной улыбкой извинился, а потом, шатаясь и спотыкаясь, вышел из залы. Обеспокоенный недомоганием своего господина, Хёсукэ составил ему компанию. Они зашли в ближайшую комнату. Сукэсигэ сказал: «Неловкость Каору была совсем не случайной. Вот ее записка. Понятно, что они подали мне отравленное вино». Он развернул переданный ему танцовщицей свиток. Хёсукэ читал через плечо своего господина, и лицо его покрывала бледность. В свитке было написано: «Ёкояма Сабуро вручил братьям Томимаруя намбан-доку, чтобы отравить господина Огури и его рото. Если до захода солнца не принять умэбоси, втертый в свежую кровь лягушки, эта отрава вызывает если не смерть, то паралич. Мой танец служит сигналом к действию злоумышленников. Яд предназначается всем без исключения. Умоляю вашу светлость бежать отсюда без малейшего промедления. Тайна имени и цели поездки Огури раскрыта». – «А как же рото!» – воскликнул Сукэсигэ. Он с тревогой посмотрел на Хёсукэ. Тот мрачно ответил: «С того момента, как Каору начала свой танец, Хёсукэ с братом два раза прикладывались к чашке с сакэ. Сёдзи лакал его со знанием дела, остальные старались от него не отставать. Действие этой отравы пока что не началось. Прошу моего господина вернуться и покончить с этим сборищем прохвостов». Он взялся за рукоятку меча. Сукэсигэ придержал его порыв: «Не сразу! Сначала к Фудзисаве. Сёнин Дзёа должен знать, что делать, как всех спасти. Сюда приближается этот прохвост». Он упал на пол, как будто у него началась агония. Хёсукэ склонился над ним, изобразив тревогу с озабоченностью, а также чтобы понадежнее скрыть свой нарастающий гнев. Преданный каро обратился к Сёгэну: «Что мне делать? Мой господин переживает великие мучения. Его никак нельзя оставлять в таком состоянии». Сёгэн едва скрывал ликование. Удача сама шла ему в руки. Он ее не упустит, если будет во всем слушать коварного Сабуро. «Без промедления отнесите своего господина в палаты Тэрутэ. Такое недомогание проходит само собой. Будем надеяться, что исцелению послужит нежный уход под присмотром его жены. Женщина всегда считалась главным средством лечения недуга в случае перепоя мужчины». И тут он усмехнулся.
