Вот бы найти здесь что-нибудь для бани… Подумала и сразу шикнула на себя. Нечего и надеяться малой кровью решить проблему с помывкой Игната.
Но все равно глаза уже не бесцельно скользили по обнаруженному богатству, а пристально всматривались в этикетки на каждой склянке. Я даже на цыпочки привстала, чтобы ничего не пропустить на верхней полке.
Когда латинские буквы на этикетке сложились в искомое название, я едва не потянулась к глазам, чтобы их протереть. Быть не может! Торопливо сняла с полки склянку и открыла крышку. Ноздри царапнул аромат, напоминающий жасмин. Я вытряхнула на ладонь кусочек корневища и, смочив пальцы слюной, потерла его в руке.
Аромат усилился, а на пальцах ощутилось мыльное скольжение.
Мыльнянка лекарственная, богатая сапонинами. И сейчас они мылятся на моей ладони. Победно улыбнувшись, я обхватила двумя руками тяжелую, до верха заполненную сырьем склянку.
Сейчас на глаз насыплю сто граммов корневищ — хорошо, что запас их большой, — проварю в двух литрах воды — и гель для душа, он же шампунь и жидкое мыло в одном флаконе, готов.
Вышла в сени и обнаружила лохань, стоящую в углу, под маршевой лестницей. Отлично! Будет запасным вариантом на случай отсутствия бани. И, еще больше повеселев, я вошла в гостиную.
За аркой справа, как я и подозревала, размещалась кухня. Бо́льшую ее часть занимала печь. У окна расположился двухстворчатый шкафчик, служивший одновременно столом. На стене висела подставка с рядком глиняных тарелок. Я взяла одну из них и провела подушечками пальцев по неровной темно-коричневой поверхности с выдавленным на ней примитивным рисунком — цветком с пятью лепестками. Осторожно поставила тарелку на место и принялась искать то, за чем явилась.
Одна дверца стола-шкафчика была приоткрыта. Я заглянула внутрь и среди утвари, обсыпанной пылью и паутиной, заметила кастрюлю. Теперь осталось найти, на чем сварить мое зелье, и дело в шляпе!
Привычной мне газовой или электрической плиты предсказуемо не было. В правом углу кухни прислонился к стене стеклянный куб непонятного назначения. А между ним и столом стояла табуретка, на которой теснился небольшой металлический ящичек с конфоркой и бачком.
«Керогаз», — опознала я его с первого взгляда. Тоже неплохо! И я поставила прибор на пол к стенке.
Добыв колодезной воды, я руками — больше так не буду, честно! — раскрошила корневище мыльнянки в алюминиевую миску. И только потом опомнилась, что свое яркое зеленое пальто я так и не сняла.
Пожалуй, надо найти менее маркую повседневную одежду. А нарядную обновку следует приберечь для встречи с друидом.
Почему-то при одном только упоминании этого мужчины мое сердце сжималось, а под кожей растекались ледяные ручейки страха. Сомнений быть не может: Анастасия его боялась. Но отныне я — не она и все ее страхи меня не касаются.
Приободрив себя таким образом, я высыпала в кастрюлю корневища мыльнянки и залила их водой. И только теперь опомнилась, что не проверила самое главное: есть ли в керогазе топливо. Я приоткрыла бачок, и мгновенно меня окутали особенно густые пары керосина, которым благоухал этот старый гаджет.
Я чуть наклонила агрегат, и поверхность горючего засветилась маслянистыми разводами. Опустила крышку, плотно закрывая бачок, и спичками, которые лежали здесь же в основании керогаза, зажгла огонь. И стала дожидаться кипения, чтобы убавить пламя.
Глухие шаги в гостиной заставили насторожиться. Пусть теперь я знала слабое место Игната, но все равно лучше быть начеку.
— Почему, окаянная, тебе в городе не жилось? — вывело меня из задумчивости угрожающее рычание дядюшки. Он прошел вглубь кухни и остановился напротив меня, сидящей на корточках около керогаза.
Ответить мне было нечего, и я молча пожала плечами.
— Что у нас с керосином? В бачке его на дне, — перехватила я инициативу и перевела разговор на более безопасную тему. — И этот стеклянный ящик в углу не слишком ли много места занимает?
— Стеклянный ящик, как ты выразилась… — настороженно произнес дядюшка. — Это самое ценное, что осталось в этом доме. Ясно тебе?
Определенно, я сглупила и спросила не о том. Но слово не воробей, и теперь мне оставалось лишь наблюдать, как щеки Игната заливает алой краской, а его глаза озаряются той самой безуминкой, которую я видела час назад.
— Совсем дурой стала в своих столицах!
Я никак не прокомментировала это заявление. Лишь продолжила поглядывать то на Игната, то на кастрюлю.
— Магия покинула наш дом и поселок, — отчеканил он подрагивающим голосом. — Я каждый восход и каждый закат молюсь Святому Хранителю Леса, чтобы он простил тебя, дуру.
— Ничего не понимаю… — тряхнула я головой, прогоняя недоброе предчувствие. — За что меня прощать?
— Ты, видать, хорошо головой в подвале приложилась, — издевательски процедил Игнат. — Это по твоей милости мы электричеством да керосином перебиваемся.
— Я ничего не делала, — мотнула я головой.
— Да что ты говоришь? Еще скажи, что это не ты, поганка неприкаянная, мне с полчаса назад тьмой угрожала!
И он, словно призывая в свидетели высшие силы, взмахнул руками.
Глава 5
Игнат потоптался немного на кухне и с пробирающим до глубины души вздохом вышел в гостиную. А я с тяжестью на сердце продолжила варить мыльнянку. Потом отключила пламя, сняла кастрюлю с конфорки и поставила ее остывать в угол.
— День добрый! — Дверь со щелчком отворилась, и в гостиную несмело заглянула сухонькая женщина средних лет. — Есть тут кто живой?
Звонкое приветствие коротким эхом разлетелось по гостиной, отчего пустота и заброшенность дома ощутились особенно остро.
— Здравствуйте, — ответила я неожиданной гостье.
Хотя что значит неожиданной? Поселок — это не город. Здесь двери запирать не принято и соседи спокойно ходят друг к другу домой без предупреждения.
— Коровка моя, дурница, захворала. Я ее с зимы из хлева выпустила, а она как заскачет по двору, от радости-то. Как только ноги не переломала!
— Целые ноги — это хорошо, — подбодрила я сельчанку. — И что случилось потом?
— Бедовая она у меня. Шкуру на брюхе располосовала. Кровищи было, ой-ей-ей.
И, выражая всем своим видом нерешительность, женщина замолчала.
— Я могу чем-нибудь помочь?
— Олимпий Ладиславович воду давал особую. Я той водой корову напоила, и не кровила она больше. Может, осталась еще та́я вода?
Надежда, прозвучавшая в ее голосе не оставила бы равнодушным даже циника. Что уж про меня говорить. Тем более я уже успела сообразить, о какой воде идет речь. Но соглашаться не спешила.
— Сколько лет вашей корове?
Как бы мне ни хотелось сделать первый шаг для налаживания отношений с односельчанами, но, если корова после лечения умрет от тромбоза, спасибо мне не скажут. И чем старше животинка, тем выше риск такой смерти.
— Молодая совсем, три года, — сельчанка поправила съехавшую на затылок косынку.
— Хорошо, я приготовлю для нее питье.
— Сколько грошей с меня?
— Нисколько, — покачала я головой и придала себе сокрушенный вид. — Мне нужны штаны и рубаха, можно старые, но чистые и целые. А я взамен вашу коровку буду весь этот год лечить.
— Добро! — кивнула она, и ее маленький подбородок заострился. Кажется, сделка оказалась выгодной для обеих сторон.
Мы вышли во двор. Дядюшка расхаживал вдоль забора. Рубаха на его сутулой спине трепетала на ветру, а сам он нервно теребил бороду. Завидев нас, он выпрямился и с деловым видом продолжил рассматривать забор.
— Совсем Игнат опустился, — вздохнула сельчанка, когда тот скрылся за яблонями. — Я перестала ему денег занимать, так он к Шурочке повадился ходить. Батрачит на нее за выпивку. А я помню его молодым, красивым. Завидный жених был.
Она на минуту замолчала.
— У меня, как Кузьма помер, полный шкаф одежды остался. Приходи, выберешь, чего приглянется.
— Спасибо! — живо отозвалась я.
