остался в рюкзаке, а рюкзак – в «газели». Наверное, там уже заметили, что я отстал, вернулись к почтовому ящику, ищут меня, зовут… Лили точно шум подняла на весь лес, странно, что я не слышу! Ну вот разве что ее страшная месть продолжается… Да разве на Лили можно надеяться?!
– Ребята, я здесь! – заорал я, забыв, сколько времени мы ехали, сколько я метался тут и как далеко убежал. Но все-таки я прислушался: может, услышу рокот шоссе? Но нет, ни отзвука цивилизации – только тоскливо шумит лес под ветром, иногда начиная перебирать ветвями и стучать ими одна о другую.
Будто кости гремели, честное слово!
Я хотел было крикнуть снова, но прикусил язык.
Чего разорался, спрашивается?! А вдруг меня услышит почтальон?
Ха, почтальон! Он, конечно, такой же почтальон, как я торт «Наполеон»! Это чудище! Оборотень! Я меньше всего хотел, чтобы он меня услышал и притащился сюда вместе со своим черно-зеленым пятном вместо лица!
Стало как-то совсем холодно, я хотел было застегнуть свою безрукавку, но вдруг обнаружил, что на ней не осталось ни одной пуговицы.
Оторвались! Только нитки торчат на том месте, где они были! Неужели они оторвались, когда я вывалился из машины? Или их ободрал этот, как его, темно-зеленорожий? Может, эта нечисть коллекционирует человеческие пуговицы?
Ха-ха.
Ну, ерунда, конечно, однако я порадовался, что штаны у меня не на пуговицах, а на резинке. В спадающих штанах бежать было бы трудно, а я мчался со всех ног, поворачивал туда-сюда, надеясь или случайно отыскать дорогу, или запутать почтальона, если он все же пустился за мной вдогонку.
Тем временем в лесу стало темно. Луна взошла, но едва виднелась сквозь бледно-серые облака и светила совсем тускло: я почти ничего не видел и вынужден был идти с вытянутыми вперед руками, чтобы не наткнуться на какую-нибудь ветку и не выколоть глаза. А деревья, похоже, задались целью сцапать меня: честное слово, они подбирались все ближе и ближе! Я не сомневался, что они заодно с тем кошмаром, который то ли остался в почтовом пикапе, то ли преследует меня. Одно из этих деревьев оказалось особенно хищным: оно вдруг нагнуло ветку и вырвало у меня конверт! Тот самый, с маминым письмом!
– Отдай! – завопил я, но оно махнуло веткой, и конверт улетел невесть куда. Я погнался за ним – и внезапно очутился на поляне, посередине которой стояло только одно раскидистое дерево с толстенным, необъятным стволом. Облака от луны будто ветром сдуло, и я видел это дерево очень ясно. Оно было голым – без листьев, без коры, да еще с одной стороны его могучий, широкий ствол будто проказа изъела, таким он выглядел корявым. Ветви словно судорогой искривило; на одной из них болталась под ветром какая-то черно-серая тряпка – что-то вроде давно не стиранной простыни. Как ее в лес-то занесло, интересно?
А впрочем, мне это вовсе не было интересно – мне хотелось только одного: выбраться отсюда, найти какую-нибудь тропинку, которая вывела бы на шоссе!
Шагнул в сторону – ветер ударил мне в лицо, буквально швырнув ближе к дереву, более того – подбросив над ним!
Я даже испугаться в первый момент не успел, зато потом в моем распоряжении оказалось сколько угодно таких моментов.
Ветви, которые только что торчали в разные стороны, вдруг вздыбились и сомкнулись надо мной. Я оказался как бы в клетке из деревянных прутьев, которые стремительно сплетались между собой, выпуская новые и новые побеги: гибкие, пронырливые, как щупальца цепкие, колючие. Только одна ветвь по-прежнему была отведена в сторону – та, на которой болталась странная тряпка. И тут я разглядел, что это тощее человеческое тело – тело старухи в ветхой, обтрепанной одежде. Ветка пронзала тело насквозь, старуха была мертва уже давно: сухая, сморщенная потемневшая кожа обтягивала скелет…
Неужели это то, что ожидает меня? И никто не узнает, что случилось со мной – бессильным, безоружным…
Безоружным?!
Как бы не так!
У меня же есть нож, забытый нож!
Я сунул свободную руку (в другую уже накрепко вцепилась одна из веток) в карман, выхватил ножик, кое-как открыл его и вонзил в ту самую ветку, которая обвивалась вокруг моего запястья и норовила вползти выше.
Раздался пронзительный вопль (это вопило дерево, честное слово!), нож окрасился кровью… или это была какая-то красная жидкость, ужасно похожая на кровь, не знаю, да и какая разница – все равно гадость! Щупальце отцепилось, съежилось, и я принялся наносить удары по другим отросткам. Им это не понравилось, очень не понравилось! Они отпрянули от меня, однако дерево заскрипело, застонало, завыло, и я от неожиданности выронил спасительный нож. А потом и сам свалился на землю.
Я вырвался! Это невероятно, но я вырвался: я лежал у подножия кошмарного дерева, и высохшее тело мертвой старухи реяло надо мной словно знамя ужаса.
Да ведь это… да ведь это та самая ведьма, о которой говорил Потап! Та, которую повесили на дереве; та, которую иногда срывает ветром и уносит невесть куда, а на поиски ее отправляется человек без лица, вернее, с черно-зеленым пятном вместо лица, с которым я уже познакомился!
Тело той самой ведьмы висело надо мной, но я уже ее не боялся. Ведь мы вместе побывали в плену у дерева-урода. Старуха так и оставалась в этом плену, а я спасся. Но если бы не вспомнил про нож – пропал бы. Где же мой нож? Наверное, где-то здесь валяется!
Я начал шарить в траве, как вдруг над головой послышался шорох. Я вскинул голову и увидел, что высохший труп раскачивается прямо надо мной и, кажется, вот-вот свалится на голову!
Я разглядел мертвое лицо… показалось, что пустые глаза смотрят на меня, причем смотрят настойчиво, словно хотят мне что-то подсказать.
Ну все, шиз меня настиг! Да, я шизанулся, это точно, потому что все еще ползаю под этим кошмарным деревом, которое уже перестало вопить и, похоже, набирается сил, чтобы снова вцепиться в меня: ветки его опускаются все ниже и ниже.
Я вскочил и ринулся было прочь. Пробежал несколько шагов, как вдруг услышал громкий плач. Оглянулся на бегу: если из этого дерева может идти кровь, если оно может выть, рычать, стонать – то почему не может плакать?
Это плакало не дерево. Это был горький и жалобный плач ребенка.
Я остановился.
Наверное, мне показалось. Наверное, это очередной глюк. Откуда здесь взяться ребенку? И все-таки я остановился. Такой это был плач… такой горький, что я
