Я тянусь к расчёске и пытаюсь понять, нормально ли говорить такое жене, насколько вообще размылось за годы брака моё понимание допустимого?
— Опять игноришь?
Боже, хотя бы сейчас можно не начинать? Можно не доставать меня хотя бы по праздникам?
Взгляд невольно падает на зеркало, и я вижу то, чего не замечала в магазине и во время сборов, — выпирающий живот. Может, Олег прав и платье неудачное, но зелёное я не надену из принципа. Это обесценит мою утреннюю победу.
Олег вздыхает. Я знаю, что он не отступит, но намерена держаться из последних сил — не дать ему довести меня до слёз. Тушь на глазах обязывает. Скоро приедет заказанное такси.
Только бы не разрыдаться, только бы не разрыдаться.
Я предвидела, что покупка Олегу не понравится. Возвращалась домой, напряжённая, в предвкушении грозы, которая непременно разразится. И потом — когда открывала шкаф, снимала платье с вешалки, застёгивала пуговицы — дрожала, как студентка перед экзаменом: всё ждала, когда заметит, когда прокомментирует.
Неужели нельзя было промолчать?
Я часто моргаю, широко распахиваю глаза — так ущерб будет минимальным: слёзы заденут только нижние ресницы, а их я не крашу. Чёрные дорожки аккуратно сотру ватным диском, а уголки глаз промокну салфеткой.
Почему другим жёнам мужья говорят комплименты, а мне… Чем я хуже? Почему позволяю так с собой обращаться? Почему простые вещи — то, что люди делают и не замечают, — для меня настоящий стресс? Я всего лишь купила платье! Всего лишь купила платье! Из-за такого не нервничают!
В груди словно взрывается пламенный шар. Я со злостью швыряю на стол расчёску — вся киплю, горю, вот-вот выплесну наболевшее, пошлю муженька к дьяволу. К чёрту ресторан! К чёрту такую жизнь!
Кулаки сжимаются. Я — вулкан, готовый извергнуться. Слишком долго копила в себе обиду, слишком много её, этой обиды, внутри. Каждая несправедливость, жалящая фраза, ссора, невыносимая ситуация, мои рождённые в браке комплексы, унизительная беспомощность, постоянное напряжение — я переполнена, словно бурлящий котёл, накрытый крышкой. Взорвусь — мало не покажется.
— Ты… — выдавливаю сквозь сжатые зубы.
И меня обнимают со спины. Руки Олега обвивают сильно и нежно.
— Извини, — шепчет супруг. — Просто зелёное платье очень нарядное и тебе идёт. А красный цвет мне никогда не нравился. Давай не будем ссориться, — он наклоняется и целует меня за ухом. — У меня для тебя подарок. Не первый попавшийся. Я специально искал, чем тебя порадовать.
Словно ведро воды выплёскивается на костёр.
Подарок?
Мы давно не делаем друг другу сюрпризов…
Я смотрю, как Олег роется в прикроватной тумбочке, и медленно расслабляюсь. Воображаемые тиски разжимаются, но только до определённого предела: я напряжена всегда, каждую минуту своей жизни, в той или иной степени. Как человек, годами закованный в кандалы и уже не помнящий, каково жить без них. Но сегодня пинков можно не опасаться. Угадайте, за что я люблю праздники?
Олег возвращается с подарочным пакетом в руках — на картинке плюшевый медведь с сердцем. Внутри картонная коробка с мою ладонь.
Я чувствую приятное волнение и немного — стыд: ответить нечем, я даже не думала ничего дарить — эта традиция умерла на втором году брака.
Олег светится, словно действительно счастлив меня порадовать, и я думаю, что, возможно, заблуждалась на его счёт. Что не такой он плохой. Что наши ссоры — результат недопонимания, и если постараться, найти правильную линию поведения…
В коробке обычная белая кружка, но надпись на ней трогает до слёз.
В груди разливается тепло. Я, как ребёнок, прыгаю до потолка, скачу по комнате, улыбаюсь, обвиваю шею мужа руками, целую его в щёки, в губы.
Он всё-таки меня любит. Любит! Не может не любить человек, способный так тонко чувствовать.
Ни цветы, ни золотые украшения, ни пылкие признания не привели бы меня в такой восторг, как эти два слова, написанные на кружке. В них — понимание, обещание лучшего, принятие меня и моих увлечений.
Я вспоминаю день нашего знакомства, первый безмятежный год встреч, чувство безграничного, переполняющего счастья.
Отматываю назад девять лет семейной жизни — девять безрадостных лет. Представляю их в виде серой кассетной плёнки. И мысленно переношусь в самое начало. В нашу первую осень. Золотую, почти без дождей. Воспоминания похоронены под тоннами грязи, но всё ещё чистые и сверкающие. Ничто не способно их запятнать.
Мы идём среди берёз — другие Олег и Наташа, не имеющие отношения к нам теперешним. Двигаемся как единый организм. Медленно, потому что Олег обнимает меня сзади. Его скрещенные руки — на моём животе. Затылком я касаюсь его плеча. Солнце слепит. Под ногами шуршат опавшие листья. Их вокруг стволов целые сугробы. Пахнет свежестью, приближающейся зимой. Мы идём. Просто идём, но каждая секунда ощущается остро, полно, и я точно знаю: этот момент врежется в память. Никогда я не чувствовала себя живой настолько — настолько наслаждающейся убегающими мгновениями.
Между страницами «Великого Гэтсби» до сих пор хранится засохший берёзовый лист.
Я провожу пальцем по кружке. Хочется верить, что эти люди — эти Олег и Наташа — ещё живут где-то в нас.
И тихо читаю надпись: «Моей писательнице».
Глава 8
В ресторан я еду в приподнятом настроении, радостная, но по привычке встревоженная, не до конца доверяющая благодушию мужа.
Вишневские уже сидят за столиком в укромной части зала, отделённой от танцпола сквозной деревянной перегородкой. И конечно, я сразу обращаю внимание на Дашу. С такой фигурой она может позволить себе не только облегающее платье, но и пайетки, сверкающие в динамичном клубном свете и визуально добавляющие несколько килограммов. Это не значит, что она красива: волосы перепаленные, лицо лошадиное. Я специально ищу в ней недостатки, хотя и презираю себя за это, — никогда не оценивала чужую внешность. Никогда, но…
Вишневскую мне регулярно ставят в пример. Не женщина — кладезь всевозможных достоинств: работает, занимается спортом, таскает сына по секциям и кружкам, готовит изумительные пироги, которыми угощает голодных коллег в радиусе трёх кабинетов. Её ребёнку четыре, он декламирует стихи и собирается выиграть школьную олимпиаду по математике. А в будущем наверняка решит уравнение Навье-Стокса.
«Потому что она с ним занимается! Занимается, понимаешь?»
Я иду к столику, убеждая себя, что быть худой, как вешалка, некрасиво. И прекрасно осознаю причину моей неприязни. Даша — хороший человек, но её длинные ноги, тонкая талия, плоский живот бесят до дрожи в пальцах.
Даша стройная, Даша хозяйственная, Даша всё успевает. Диме с Дашей повезло.
«А что я такого сказал? Ты надумала».
С Дашей мы могли бы подружиться, если бы между нами не стояла стеной её слепящая идеальность. Сверкающий над головой золотой нимб.
Но я — женщина, у которой в квартире бардак. Мать, забывающая делать с сыном уроки. Хозяйка, чьи пироги не поднимаются, а молочный суп убегает, заливая плиту. Дурочка, ночами сидящая за никому не нужными «рассказиками».
Что ж… в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии я не обещала быть примером для подражания.
Но сегодня я стараюсь не думать о том, что нас с Дашей сравнивают, что утягивающие колготки — исключительно мой удел.
Из колонок сладкоголосый мужчина на английском поёт о любви, и мне хочется прикрыть веки, отдаться музыке и танцевать, танцевать, танцевать...
Забыть обо всём.
— Что будем пить? — спрашивает Даша. — Хватит на троих двух бутылок вина?
Склоняемся над меню. Мужчины заказывают себе виски — сорок долларов за бутылку. Для нас, меркантильных женщин, это дорого: мы привыкли экономить.
— Шампанское дешевле. Или можно вино, — тычет пальцем в цену Вишневская.
Внутренняя установка не позволяет шиковать. Тем более одной бутылкой мужчины не ограничатся — хотя бы кто-то на этом празднике жизни обязан оставаться благоразумным.
