стоят открытые веранды, полные людей; слово, не несущее информации, хотя и с расшифровкой — «ФТИ — Физиотерапевтический институт»; спичечную коробочку, полную божьих коровок, которую я вытряхиваю в траву, и детский голос: «Вован, дай откусить кусманчик?».
Может я — Вовка. Пробую имя вслух, обсасываю его, как мятный леденец: Вовка — божья коровка, где твоя иголка? Вован, Вовк, Владимир, Вова, Володимир, Владимир. Владимир Ильич? А чё — хорошо, буду Владимиром Ильичем. Зовите меня просто — Ильич.
Я уже почти оправился, мне еще колют пенициллин, но всего два раза — утром и вечером. Дают витамины, желтые шарики с кислым вкусом. Один раз поставили капельницу с витаминным раствором. Старшая сестра нашла в своих катакомбах старый спортивный костюм — теплую куртку с молнией до конца и надписью СССР на спине, такие же шаровары с задним кармашком. Так что я более менее прилично выгляжу и могу выходить в больничный двор. Шубы и теплые польта с шапками висят на коридорной вешалке, больные не слишком охочи до прогулок. Там голо и снежно. За забором, за снежным бруствером (снег сметают к забору, не вывозят) виден город. Похоже, больница находится близь центра, так как через улицу в голых ветвях тополей просматривается гордость каждого советского города — Городской Комитет КПСС, Горком партии. Спиной к нему стоит мой тезка (если я действительно Владимир). Он в пальтишке, по-зимнему, а кепку снял, зажал в правой руке. Левая в кармане. Стоит лицом к народу, а к власти — спиной[4]. Все правильно. Откуда же мне на память приходит такой же Ленин, но стоящий лицом к райкому? Да, да, именно к райкому. И я там фотографировал свадьбу… Вроде…
Четко вспоминаю — поселок Еланцы. Который расположен в 200 км от Иркутска и насчитывает около 4000 жителей, среди которых преимущественно буряты и русские. Там я в КБО работал фотографом, интересный был обычай: на похороны и свадьбы делать коллективное фото напротив поссовета рядом с памятником Ленина. И фотограф сопровождал такую свадьбу, обходясь не казенным, на треноге, а личным, узкопленочным. в КБО (Комбинат Бытового Обслуживания), получил даже съемочный зал с деревянным фотоаппаратом на треноге и неплохую лаборатория. И возможность зарабатывать раза в три больше, чем в редакции.
Воспоминание прожигает мою дурную голову, нахлынывает слабость. Сажусь на лавочку при входе, где летом наверное курят врачи. Следовательно я действительно имею некое отношение к журналистике. И к фотографии. Вот бы еще время этого эпизода из прошлого моей личности определить. Надо бы в библиотеке посмотреть в энциклопедии, что это за поселок такой Еланцы и когда там КБО открыли?
С этими мыслями бреду домой, коим теперь стала больница. Санитарка рассказывала об одном таком, потерявшим память, так он по её словам больше месяца в больнице жил. В кочегарке работал, помогал, за что его кормили и одежду сгоношили — тоже голый попал, в реке выловили чуть живого.
— Но потом оклемался, взбодрел, — рассказывала санитарка, — и начал ко мне клинья подбивать, стервец такой.
Я посмотрел на обвисшие щеки женщины явно преклонного возраста и сомнительно спросил:
— И что, уступила ты ему?
Она улыбнулась:
— А чего, парень видный был, на груди орел наколот в когтях герб держит. Когда память вернулась, оказалось воевал, награды есть. А я тогда бойкая была, на танцах всегда первая. Эх, было времечко! Вроде и город наш весь разрушен, немцы пленные работают, восстанавливают, и в магазинах даже за хлебом очередь, кроме консервов морской капусты — шаром покати, а и плясалось, и пелось. Эх! — она махнула рукой и пошла по своим делам, а я так и остался сидеть, опаленный призраком недавней войны.
Я теперь в общей палате, инфекционной. Десять коек, пять тумбочек, шторы на окнах, пару стосвечовых лампочек под потолком. Зима, мух нет. От вероятных вшей — прожарка. Я опять иду к расстроенному пианино «Красный октябрь» в надежде обнаружить в себе элементы музыканта. Увы, одним пальцем удалось сыграть «Домино», а двумя с примитивными трехпальцевыми аккордами — «Не брани меня родная». Это прогресс, когда в первый раз сел, то получилось лишь: «ми-до-ми-до-фа-ми-ре-соль-соль-соль-ля-си-до-до-до». Помните:
Гнедич, Гнедич! Где ты был?
На Кавказе ж…ку мыл;
Вымыл разик, вымыл два,
Освежилась голова?
Ой, это же чижик-пыжик! А меня чего то на Пушкина потянуло. Похоже, я все-таки имею некое отношение к литературе? В то же время вчера радио в соседней палате починил, откуда умею? Там всего лишь предохранитель перегорел, вставил проволоку и посоветовал купить новый. Приемник простенький, четырех ламповый супергетеродин «Воронеж» с двумя ручками управления. Одна ловит в диапазонах длинных и средних волн, вторая регулирует громкость.
Обычный то, обычный, но откуда знаю. Правда мои умения никого не удивили, как сказали соседи их дети тоже увлекаются радиолюбительством и даже журнал такой есть «Радио». Массовый ежемесячный научно-технический журнал, тираж более 300 миллионов.
Так что мою память ни пианино, ни радиоприемник не стимулировали. Зато пришел журналист, сделал фото и подготовил небольшую заметку о том, что в городской больнице мается больной, позабывший кто он и откуда? Мы с ним неплохо поболтали и он тоже считает, что я по профессии журналист.
— Ну и что, — сказал он, — у нас многие корреспонденты сами фотают, не ждут фотокора. У меня самого в кладовке и увеличитель есть, и бачок для проявки пленки, и глянцеватель. А бумаги в магазинах полно: контрастная фотобром, унибром, есть даже для коричневых портретных отпечатков. Не ссы, раскопаем твою биографию, нашу газету многие читают.
Дай бог, как говорится. Но на него надейся, а сам не плошай. Так что решил проверить свое отношение к алкоголю — ну не зря же память такие пьяные сцены подбрасывает. Хотя, если я журналист, так они говорят там в редакциях и не просыхают. Кто говорит? А хрен его знает, кто?
Но как набраться, ежели денег ни копья, да и в палате что-то богатых алкашей не видно.
Я уже пробовал занимать, но никто не дал. Им чё — им жены пожрать приносят, а мне больничной шамовкой приходится перебиваться. Теперь, когда на поправку пошел, маловато, хотя кормят в целом нормально. Утром манка, посыпанная сахаром или политая вареньем с чаем, вечером — кофе и хлеб с маслом, печенье овсяное. Кофе с молоком, но какой-то странный, не бодрит и горький. Но в чем тут загвоздка я пока не выяснил. И обед не плохой, я уже рассказывал.
