— Может, купим что-нибудь перекусить и сядем где-нибудь? Вон там зонтики со столиками виднеются, пойдем?
— У меня есть идея получше. Если мы пройдемся еще минут сорок, я покажу тебе такую бухточку, где нас никто не отыщет. Секретное место!
— А ты откуда знаешь?
— Ребята рассказали. Так пойдем?
— Пойдем!
Ребята не обманули. Хоть и долго пришлось идти, но место стоило того. Морской прибой вырезал в прибрежной линии резкий изгиб за скалу, спрятав узкое, окруженное стенами скалы с трех сторон, место, от окружающих глаз. Скалы возвышались высоко над бухтой, откидывая тень, влажный прохладный песок мягко скрипел под ногами, покрываясь морской пеной с каждым прибоем новой волны. Лика с наслаждением села на песок, вытянув ноги. Миша обхватил ее за плечи и прижал к себе. Скалы надежно укрывали их, их можно было увидеть только лишь заплыв с моря. Любые шаги отдавались звонким эхом под ногами.
Они просидели так довольно долго, не в силах наговориться. Десятки писем казались ничем по сравнению с их встречей. Лика рассказала обо всех новостях на заводе, о том, как навещала пару раз его маму, как жила у Кирилла, с восторгом рассказывала о Ксении Карловне, о своих учениках, о проделках «клоуна» Кузи, словом обо всем на свете. С замиранием сердца слушала Мишу о его новых друзьях, новой жизни, о тренировках. Подмечала, как он изменился, стал взрослее, что ли, серьезнее. Вглядывалась, в надежде отыскать на лице, что он чувствует по поводу отъезда, но не находила ничего.
— Миш, ты ни капельки не волнуешься?
— О чем?
— О войне. Ведь там же война.
— Знаю. Что делать? Велели, едем. Прорвемся.
— Но все же… Разве не страшно?
Он помедлил с ответом.
— Нет.
Она обхватила его лицо руками, приблизила к себе.
— А мне страшно. Мне очень страшно.
Он помолчал, нахмурился.
— Мне тоже. Но по-другому. Я не боюсь воевать. Не боюсь этих гадов. Я боюсь, что если что-то случится, я больше не увижу тебя. Вот этого я боюсь. Только не плачь, ладно?
Слезы у нее уже были на подходе, но она сдержалась.
— Не буду. Но обещай мне, что будешь беречь себя?
— Обещаю.
«А как беречь?» — подумал он. — «Война никого не щадит. От нее не спрячешься. Разве что судьба обласкает тебя везением, и тогда пуля пролетит мимо. А беречься, не беречься — это все ерунда. Нет такого понятия на войне.» Миша знал об этом, но ему так было жалко смотреть на страдания Лики, что он готов был пообещать ей что угодно. В голову лезли мрачные мысли о событиях последних дней: в Дагестане при штурме высоты, где окопались боевики, погибли десантники под командованием майора Костикова. Погибших долго не могли забрать, подходы простреливались вражескими снайперами. А спустя несколько дней, когда десантники сделали попытку атаковать «духов» с фланга, свои же вертолетчики по ошибке накрыли оставшихся из батальона». Мише вспомнилась аналогичная ситуация, которой с ними поделился вчера старший лейтенант Саранцев, он упомянул, что в январе 1995-го также авиация «долбанула» по своим десантникам, угробив из 104-ой Тульской около пятидесяти человек».
— А я тебе признаюсь в одной вещи. Только не ругайся.
Он насторожился.
— Случилось что?
— Нет. Но… — она замялась, покраснела. — Когда я узнала, что тебя направляют в Дагестан, я хотела… я думала, что надо попробовать отменить направление, хотела идти и просить за тебя.
Она напряженно следила за его глазами. У него двигались желваки.
— И что?
— И ничего. Ничего не стала делать.
— Вот и умница.
Он расслабился, вздохнул. Еще этого не хватало! От такого позора он бы до конца жизни не отмылся. И вряд ли смог бы понять ее, простить.
— Ты не сердишься?
— За что? Ты ведь ничего не сделала в итоге.
— Но хотела.
— Я тоже много чего хотел. Главное, что мы в итоге совершаем.
— А расскажи!
Она задорно улыбнулась.
— Расскажи, что ты хотел сделать, но не сделал?
— Например…. - он почесал в затылке. — Например…. Да не помню уже. Но есть одна вещь, которую я не сделал, и теперь жалею.
— Какая?
— Надо было мне тебя не слушать и увести тебя у мужа еще тогда, ты бы развелась и мы успели расписаться.
Она сразу сникла. Она тоже об этом думала. Миллион раз думала. Корила себя, винила в слабости характера. Но кто же знал? Кто мог предположить, что его призовут в армию? Кто мог предположить, что завтра — на войну…
— Прости меня, медвежонок. Это я во всем виновата.
— Ты с ума сошла? Ты что, прощаешься со мной? Вот еще глупости! Да мы еще такую свадьбу закатим, весь город гулять будет! Ну-ка посмотри мне в глаза? Ты мне веришь? Скажи, веришь?
Она кивнула. Но сквозь слезы. Ей все равно было страшно, и она ничего не могла с этим поделать. Он прижал ее к себе и почувствовал, как торопливо бьется ее сердце. Она была похожа на воробышка, встревоженного приближением невидимой опасности. Она не знала врага в лицо, она не могла предугадать исход событий, но ей было страшно уже от одного приближения. Миша приблизился к ее губам и поцеловал. Как долго он не целовал ее! Почти год прошел, как в последний раз он ощущал это теплое ароматное тело около себя. Они забыли о море, о скалах, о людях, обо всем. Они вновь, как и раньше, растворились друг в друге, пытаясь испить друг друга до дна, до последней капли.
— С возвращением?
— С возвращением.
Ее волосы разметались на песке, она тяжело дышала, но глаза уже не были затянуты пеленой тревоги и слез, они сияли, она улыбалась. Он осторожно поднял ее и понес в море. Ласковое море качало их на своих волнах, прижимая скользкие тела друг к другу. Лика жадно впилась в него, целуя губы, шею, плечи. Она обхватила его ногами и смеялась своему счастью, запрокинув голову. Солнце светило в глаза, и она жмурилась, как котенок. Они вновь уносились в только им ведомые миры.
Вечером поезд унес ее домой. Она всю дорогу проспала. Сработала не только усталость от насыщенного дня и эмоций, но и своего рода защитная реакция. Ей не хотелось думать о том, что может случиться. О том, куда едет Миша и что его ждет. О том, когда она увидит его в следующий раз. О том, как посмотрел на нее перед прощанием. Этого всего было так много, слишком много, чтобы уместилось в голове. Во сне ей снились море и прохлада от окружающих скал. В укрытии между скалами она ощущала себя в безопасности. Ей хотелось, чтобы их всегда так защищали скалы, от непредвиденных разлук, от слез, от тоскливого ожидания.
Глава 31
Дагестан. Сентябрь. Миша, Квасов, Шестопал, Сиянов, Коротков и Бурков сидели вдоль бортов под пыльным тентом в кузове «шестьдесят шестого», перед ними лежал «двухсотый». Цинковый гроб, помещенный в огромный деревянный ящик. Ромка Анисимов возвращался домой. Первый погибший из их роты. Ромку на горном перевале подкараулила снайперская пуля.
В полку Ромка слыл ходячей легендой. Как-то молодого солдата сержанты-«деды» отправили в самоволку за выпивкой. И патруль во главе с капитаном Травиным задержал Анисимова вне расположения части. При нем оказалась бутылка водки. Бедного Ромку вывели на плац перед строем. На прямой вопрос полковника Петракова, кто его послал за водкой, солдат упорно молчал, как белорусский партизан. Так все и стояли на плацу под палящими лучами солнца, изнывая от жажды, переминаясь с ноги на ногу. Прошел час, прошел второй, но Ромка, потупив голову, ни в какую не признавался. В своей потной руке он продолжал сжимать злосчастную бутылку водки. Строй уже начинал потихоньку гундеть, проявляя нетерпение и недовольство. Офицеры уже сами не один раз пожалели, что проявили такую строптивость в воспитательных целях.
— Эх, и отметелю я этого обормота, — зло пробормотал притомившийся Романцов, стоящий слева от Миши.
Но тут Анисимов отмочил штуку, которую ну никто не ожидал. Он у всех на глазах откупорил бутылку и, запрокинув голову, стал из горлышка медленно пить теплую горькую водку. Батальон восхищенно, ободрительно и протяжно загудел словно улей. В глазах десантников Ромка из пришибленного «чмошника» по мановению волшебной палочки превратился в один миг в мифического героя. После продолжительной отсидки на «губе» в роте его никто не тронул, его зауважали.
Солдаты, щурясь от яркого сентябрьского солнца, угрюмо смотрели на вереницу машин, на неприветливые отроги чужих гор. Из-за пыльного «зилка», следовавшего за ними, вдруг вынырнула белая новенькая «семерка» с дагестанским номером и стала быстро приближаться. За рулем сидел плотный обнаженный по пояс «даг», с усами и густой волосатой грудью. Рядом на соседнем сидении, свесив на грудь кучерявую голову, дремал его напарник, молодой парень лет восемнадцати в серой футболке. «Семерка» шла вплотную к «газону» и ребята отчетливо могли рассмотреть ее пассажиров.
