– Вот и ладно, себе оставим, – решил Мартын. – Мурат-то считай старик, на все лапы хромает. Пристрелить бы его, да все рука не понимается, думал, может, летом получше станет, так теперь видно – не оздоровеет уже.
– Меня бы кто пристрелил, – равнодушно отозвалась Таня, глядя в окно и одновременно приготовляя тюрю из молока и белых сухарей. Сухие тонкие пальцы на ее кистях двигались размеренно и независимо, как ножки двух паучков.
– А за Филей кому ходить? Мне, что ли? – ворчливо спросил Мартын. Слова дочери явно не были ему внове.
– А пускай кто хочет, тот и ходит. Мне-то уж все одно будет, – Таня пожала одним плечом, отчего ее фигура еще больше перекосилась. – За его деньги небось найдется кто…
– А ведь неправильно так! – резко сказал Мартын, отпихнув ладонью подставленную Таней миску. – Ты вот своим девичьим языком-то мелешь-мелешь, а ходишь за ним уж сколько лет. И впредь будешь ходить. Да и он к тебе привыкши. А помрет Филипп, все его деньги пшиком пойдут, казне, государству достанутся!
– А Любовь Николаевна и дочка ее как же? – слабо удивилась Таня.
– Любовь-то Николаевна ему по бумагам – никто. А дочка – тем паче.
Филипп Никитин был внебрачным сыном помещика Николая Павловича Осоргина от погибшей в пожаре няни его дочери Люши – Пелагеи Никитиной. Он с ранних лет страдал психическим расстройством, слышал голоса, и нынче, будучи тридцати с лишним лет, находился в умственном возрасте едва ли десяти-одиннадцати. В своем завещании Николай Павлович изрядно обеспечил Филиппа и Пелагею. Но что нужно несчастному безумцу, который всего боялся, и после гибели матери по большей части отказывался даже выходить из своего домика, стоящего в глубине лесникова двора? Горсть изюма, книжки с картинками в светлое время дня, деревянные, пестро раскрашенные яйца и игрушечные лошадки…
– Филиппа Николай, в отличие от Любовь Николаевны, своим дитем так и не признал. Так что родственников у него как бы и нету, – сказал Мартын и глянул на дочь выжидательно.
Жили они вдвоем много лет, оба молчаливые по природе, несчастьям и лесному обеспечению судьбы. Обычно мысли друг друга без слов угадывали. Но тут Таня замешкалась.
– Что ж, нам с тобой ему родственниками назваться? – нерешительно спросила она. – Да как же это выйдет?
– Думай головой, – посоветовал Мартын. – Горб-то у тебя на спине, а не на мозгах вырос.
Таня поджала тонкие губы, зло скривила увядшее до срока лицо. Мартын не обратил на это внимания. Раз решившись, высказал мелькнувшую мысль до конца, глядя в угол и вертя в пальцах уже готовый ружейный патрон.
– Тоскливо мы с тобой живем, дочка, мхом поросли. С Фили тоже радость невелика, даже когда он тихий. Только щенята да пауки у нас и родятся.
– Отец… – Таня почти выпрямилась, несмотря на горб. В углах ее небольших блеклых глаз вскипели злые слезы. – Отец, да чем же ты меня попрекаешь!..
– А вот и не попрекаю вовсе! – живо возразил Мартын. – Наоборот, на мысль навожу. Гляди, что выходит: Филипп умом ребенок, а телом-то – мужик мужиком, хоть и слабосильный… Тебе видней, ты его столько лет поутру будишь, кормишь, прибираешь. Как там у него с этим делом? Работает оно?
Таня покраснела со лба, пятнами, уходящими под глухой ворот ситцевого, вылинявшего платья.
Мартын ждал. Он знал доподлинно, что его горбатая дочка – не кисейная барышня. Отнюдь.
– Работает исправно, – пробормотала наконец Таня. – Да только что нам с того? Он Синеглазку ждет. Ему голоса ее в жены обещали.
– Ну, это нам как раз не помеха, – усмехнулся Мартын. – Обещали Синеглазку из сказки, значит, так тому и быть. Глядишь, и сбудется. Когда-нибудь.
– А как же…
– Да очень просто. Филя ведь у нас дурак-дурак, а слова понимает. Так я ему прямо сейчас и объясню.
И прежде, чем дочь успела сообразить и воспротивиться, Мартын поднялся, отодвинул табуретку и вышел из избы во двор. Таня кинулась было следом, но тут же, задушив в себе крик, остановилась, скомкала пальцами уголок платка, закусила его зубами и медленно опустилась на табуретку, еще хранящую тепло отцовского тела. Глаза ее на бледном лице казались стеклянными, а все небольшое, изуродованное болезнью тело сотрясала крупная дрожь.
– Мартын, дверь запри! – распорядился Филипп, тревожно поблескивая глазами из угла комнаты, где он сидел на лавке, обхватив руками тощие колени. – А то как бы «они» не влезли!
– Не влезут, не влезут, – успокоил безумца лесник. – У меня на «них» ружье есть.
– Мне тоже надо ружье, – тут же откликнулся Филипп. – Они станут мне грозить, а я их – бах, бах!
– Обойдешься, не дорос еще, – грубовато оборвал Мартын. – Ружье после будет. Сначала тебе надо мужиком стать. Возраст-то у тебя вполне подходящий.
– А как это – мужиком? – заинтересовался Филипп и даже спустил ноги с лавки. – На лошадке ездить? Так я их боюсь – ты же знаешь.
– Бабу тебе надо.
– У меня невеста есть, – с достоинством сказал Филипп. – Синеглазка. Тогда, когда пожар был, у нас с ней не вышло ничего. Но после мы с ней поженимся, «они» мне наверное сказали. А я ей и подарок уже припас…
– Так это еще когда будет, – возразил Мартын. – «Они» же тебе день не назвали. Сколько ж ждать? Да и чтобы мужику с бабой жить, жениться не обязательно.
– Как это? – удивился Филипп. – В сказках, что мне матушка рассказывала, обязательно свадьба была. А уж потом: «стали они жить-поживать…»
– Так на то они и сказки, – объяснил лесник. – А в жизни-то гляди, как получается: отец твой Николай Павлович сначала с Пелагеей тебя прижил, потом с цыганкой девочку Любу, она же нынешняя наша хозяйка Любовь Николаевна, а женат был и в церкви венчался и вовсе с Натальей Александровной Мурановой.
Филипп надолго задумался. Расширенные в полутьме зрачки его глаз жутковато ходили туда-сюда в выпуклых белках.
«Как бы припадка не случилось», – затревожился Мартын.
Но все обошлось – Филипп не испугался и не разозлился. Наоборот, усвоил сказанное лесником и настроился на вполне деловой лад.
– А Люба знает, что мне уже пора – мужиком? – спросил он.
– Нет, – растерялся было Мартын, но тут же нашелся. – А мы ей покудова не скажем. Вдруг у тебя не выйдет еще?
– Чего это у меня не выйдет? – обиженно оттопырил губу Филипп.
– Пусть будет сюрприз. Ты же сам так любишь: просишь принести что-нибудь вкусное, но чтоб ты заранее не знал…
– Да, так! – согласился Филипп. – Я и сам до времени никому не скажу, какой я Синеглазке подарок приготовил.
– Конечно, конечно, – поспешно согласился Мартын и добавил, чтобы отвлечь безумца от фантазий о сказочной невесте. – Готовься, Филя, скоро истопим баню и мыться-стираться пойдем. К бабам, к ним вонючим козлом даже и приближаться не стоит – погонят враз.
