Читаем без скачивания Верность памяти - Йожа Герольдова

— От этого я ничего не выиграла, — ответила Мария, стараясь перекричать монотонный стук колес. — Восстание не обошло стороной и женщин… — добавила она, удивляясь, что перестала замечать стилистические ошибки в его речи.

«Стареешь ты, Мария, — упрекнула она себя мысленно. — А может, виной тому вновь нахлынувшие воспоминания о восстании?..»

— Понимаю, — кивнул он в знак согласия, но Мария не поверила ему. Она была убеждена, что полковник ничего не понял, просто не захотел возражать ей.

«И все — таки нет оснований расстраиваться, — твердила она себе бог знает в который раз за последние двадцать восемь лет. — Время действительно лучший лекарь, оно зарубцевало все раны, хоть это слабое утешение…»

— Вы ничего не понимаете и никогда не поймете. Вы не женщина и даже не догадываетесь, что значат для нас некоторые вещи. Это реальность, и тут уж ничего нельзя изменить…

— Эта тема касается вас лично, и я не хотел бы ее затрагивать.

— Почему? Это было так давно… Против смерти мы бессильны… Во время восстания я потеряла жениха…

Мария никогда не носила кольца. Впрочем, колец они даже не успели купить. И все — таки окружающие считали их любящей парой, они знали, что широкоплечий сотник [2], которого она встречала у Игрингов и которого так боялась, ее жених.

Сама она до конца этому не верила, даже когда его добрые, любящие руки будили ее…

Годы учебы в педучилище пролетели незаметно. Учиться она поступила в 1939 году, когда немцы вторглись в Польшу и началась вторая мировая война. Ей запомнились бесконечные вереницы поездов с военной техникой и солдатами в серой и зеленой форме на вокзале в Градиште. А закончила учебу она летом 1943–го, когда советские войска разгромили немцев под Сталинградом, а за два дня боев в районе Обоянь, Прохоровка уничтожили до четырехсот немецких танков и штурмовых орудий.

Как — то в воскресенье она возвращалась в Леготу после поездки домой. Коллектив школы как раз отметил ее пятилетие, и директор разрешил Марии съездить домой, повидаться с матерью и подружками. Как приятно было хотя бы на пару дней вырваться из Леготы в более цивилизованный мир, из полумрака керосиновых ламп под электрический свет!

В Михайлово Марии предстояло делать пересадку. Чемодан и большую оплетенную бутыль с градиштским вином для пана директора она оставила в привокзальном ресторане: ведь нужно было узнать, когда пойдет ее поезд. А надо заметить, что поезда в то время ходили в Словакии как попало: то не было угля, то не хватало железнодорожников, то вдруг менялось расписание. Мария постаралась успокоиться: до наступления темноты в Леготу все равно не попасть, а к полуночи, если повезет, она доберется. В это время пан директор уже будет крепко спать, поэтому на бутыль сразу не набросится и не понадобится сидеть возле него ради приличия. Она как следует выспится, а завтра после занятий вручит ему драгоценный дар.

И вдруг она застыла как вкопанная — чемодана со всем ее имуществом не было. Неужели даже в привокзальном ресторане крадут вещи? Там же почти все, что она смогла приобрести за последние шесть месяцев.

— Чемодан и бутыль просил отнести к его столику пан сотник, — сообщил ей официант.

Мария обернулась, и глаза у нее засияли. За столиком, покрытым белоснежной скатертью, сидел, закинув ногу на ногу в до блеска начищенных сапогах, офицер. Это был сотник, друг Игринга. Она не видела его с последнего мирного августа и даже никогда о нем не вспоминала.

Решительно подойдя к столику, она сразу напустилась на него:

— Пан сотник, если вы собираетесь командовать мною, как своими подчиненными…

Сотник улыбнулся, но не высокомерно, а скорее учтиво, и, взглянув на свои дорогие, с черным циферблатом часы, спокойно произнес:

— А вы все такая же забияка, как когда — то.

Ей стало не по себе: надо же было попасть в такое глупое положение. Не тащиться же на глазах у посетителей ресторана с чемоданом и бутылью, словно ее прогнали! Пришлось присесть. С каким бы удовольствием она дала ему сейчас затрещину, но надо было сдерживаться. Ну а он… он даже не смутился. Только сделал знак официанту:

— Двести граммов орешанского для пани учительницы.

— Кто вам сказал, что я буду пить?

— Какая же девушка из Градиште не пьет этого вина?!

Она немного забеспокоилась, когда он, прослушав объявление о прибытии пассажирского поезда, следующего через Стреборную в Тесары, надел плащ, но потом с облегчением вздохнула: по крайней мере, он отнесет ее чемодан, ведь денег на носильщика у нее, как всегда, не осталось. А потом… потом у Марии дух перехватило, когда он втолкнул чемодан и бутыль в открытые двери пустого вагона второго класса. Его наглая уверенность просто бесила ее. Она хотела было запротестовать, однако в это время сильные руки сотника подняли ее и Мария оказалась в вагоне.

— Что вы делаете? — успела проговорить она, когда сотник отправил проводника и начал задергивать занавески на застекленной двери, отделявшей купе от коридора.

— Все прошло, давно прошло, — непроизвольно вырвалось у Марии, к немалому изумлению соседа по купе. Она поспешно вытащила из чемодана косметичку и выскочила из купе, чтобы он не заметил, как покраснело ее лицо при воспоминании о событиях 16 марта сорок четвертого года.

5

— Дубово, прибыли точно, — пробурчал себе под нос полковник.

— Значит, этот твердый знак означает «у»? — Это зависит от диалекта. Я не владею болгарским настолько, чтобы сказать вам точно.

— Вы, как я вижу, тоже не прочь поучить, — съязвила Мария. Она все еще сердилась, что полковник заметил, как ее бросило в краску при воспоминании о Милане.

— Вас, пани Арбетова, опять, кажется, муха укусила.

— Уважаемый…

— У меня сложилось впечатление, что мы покончили с этими тяжеловесными «уважаемый», «уважаемая». Или вы считаете, что я перед вами провинился? Так я никакой вины за собой не чувствую. Вы сами заговорили о восстании. Если вас расстроили давние воспоминания, то, поверьте, я искренне сожалею об этом.

— Вы меня совсем не расстроили, — отрезала она с неприязнью в голосе. — Все давно кануло в Лету.

— У меня глаза не только для того, чтобы смотреть, но и для того, чтобы видеть…

— Вы увидели то, чего на самом деле нет. Наверное, придется вам сходить к окулисту.

— К сожалению, не все так быстро забывается, как нам того хотелось бы…

Она пожала плечами:

— Я не единственная из женщин, с кем случилось такое. Жизнь действительно не остановилась, вы сами видите… Извините, вы ведь ничего не знаете обо мне, а потому не можете судить… Я вышла замуж, у меня семья, дети. Со многими война обошлась более жестоко.

Он кивнул. Да, двадцать тысяч погибших повстанцев — это дань за толику национальной чести…

О восстании думали многие. Но одни только предавались мечтам о нем, другие мечтали о том, чтобы оно вспыхнуло, и верили, что оно непременно вспыхнет, третьи же, мечтая, считали себя обязанными принять самое активное участие в восстании. Они понимали, какой высокой будет плата за участие в нем, но поступить иначе не могли…

Многое забылось с тех пор, многое отболело. Выросли сироты, повыходили замуж, состарились вдовы. Но в уголках их сердец память о погибших все еще жива. Вот и в сердце этой сердитой директорши тоже… И как это он сразу не угадал ее профессию? Конечно она не могла быть актрисой, ведь актриса умеет управлять своими чувствами.

— Восстание должно было вспыхнуть, — произнес полковник уверенно. — И нам не подобает через двадцать восемь лет ставить под сомнение его целесообразность. Ценой героизма, проявленного в дни восстания, была куплена свобода нашей родины.

— Это мне и без вас известно, — сказала Мария. — О восстании я знаю больше, чем вы полагаете. И о его целях, и о его задачах… И в его целесообразности я никогда не сомневалась…

— В трагические периоды истории страны личные трагедии неизбежны…

— Ну да, лес рубят — щепки летят, и так далее. Разглагольствовать я тоже умею.

— Ваше тщеславие и высокомерие не знают границ. Видимо, вас испортила власть над беднягами, сидящими за партой…

— Ваша убежденность в том, что, нацепив погоны, вы имеете право повелевать всеми… — начала было она и тут же умолкла, потому что сосед по купе неожиданно громко рассмеялся.

Потом он покачал головой и сказал:

— Не будем ссориться. Вы легкоранимы, вам все время кажется, что вас хотят обидеть, поэтому вы стараетесь нанести удар первой, Поверьте, я не хотел вас обидеть.

— Признаюсь вам откровенно: воспоминания мучают меня до сих пор… Несмотря на то что потом все у меня сложилось удачно, я вышла замуж… — Она на мгновение задумалась, очевидно, формулируя мысль: — И все — таки он погиб не напрасно, он отдал жизнь во имя освобождения…