Не он первый, не он последний. Пристрелить и дело с концом. Все равно вызывать труповозку, так пусть вывезет три трупа заместо двух. Кто вообще станет считать. Революция все спишет.
Вот только… не так это просто. Они с Щербатовым все еще дышали в одном ритме.
Саша пошевелила сапогом труп второго нападавшего — того, что придавливал ее к полу. Пуля вошла в его левый бок и вышла из правого.
Саша прикинула траекторию от софы, на которой лежал Щербатов. Конечно же, оттуда ему куда проще было бы стрелять нападавшему в спину. Но выпущенная почти в упор пуля прошила бы громилу насквозь и оказалась бы в груди у самой Саши. Потому Щербатов стрелял так, чтоб его пуля прошла в паре дюймов от ее сердца. Рискуя промазать, что стало бы верной смертью и для него тоже, не только для нее. Это был бы превосходный выстрел даже для человека, который не испытывал только что проблем с тем, чтоб просто продолжать дышать.
Что сказал бы Моисей Соломонович? Он, конечно, сказал бы, как говорят теперь все, что в революции нет места буржуазному представлению о справедливости. Что опасно для революции, то и должно быть уничтожено. Но еще Моисей Соломонович сказал бы, что раз уж она играла с тем, с чем ей играть не следовало, то и отвечать за это следует ей, а не другому человеку.
Впрочем, кажется, им теперь обоим предстоит за это отвечать.
Щербатов заметил ее смятение, но истрактовал по-своему.
— Саша, все закончилось, — сказал он. — Вы не должны…
Он не договорил, но она поняла его. Она не должна… продолжать убивать? Бояться? Уходить? Все это, и многое еще, чего он не мог произнести, но ему и не нужно было, она понимала и так. Лучше, чем ей хотелось бы, понимала.
— Все только началось, — резко ответила Саша. — И нет, я должна. А вы должны заснуть, теперь можно. Проснетесь еще слабым, но уже почти здоровым. Насчет этих, — кивнула на тела, — не беспокойтесь. Труповозку я вызову. Я должна уйти.
Не прощаясь, выскочила за дверь. Сбежала по лестнице. Словно если она будет идти достаточно быстро, то сможет разорвать нить, которой неосторожно связала себя с этим человеком.
Впрочем, если она оперативно исправит свою ошибку, ей даже не придется никому рассказывать про эти сомнительные месмерические опыты. Достаточно, что вступать в Красную армию Щербатов отказался даже тогда, когда альтернативой была смерть от тифа. Но кроме как воевать, он ничего не умеет. Значит, он будет сражаться на чьей стороне? Что проще, вместе с труповозкой отправить на Екатерининский расстрельный отряд.
Но Саша знала, что никакого расстрельного отряда не будет. Этот человек не совершил никакого преступления — и спас ее жизнь, рискуя собственной. Ради революции она могла, пожалуй, переступить через любое из этих обстоятельств, но только не через оба разом. Есть вещи, на которые нельзя идти даже ради революции. Урицкий этому ее учил, в это она верила.
Когда Саша вышла на Гороховую, эти мысли мигом вылетели у нее из головы. В здании ПетроЧК всегда кто-то работал и ночью, но сейчас были освещены все до единого окна. Вокруг дверей, мешая друг другу, строились отряды матросов. Воздух разрывали отрывистые беспорядочные команды. Саша попыталась найти кого-то знакомого, но в мутном свете белой ночи все лица сливались в одно, перекошенное и напряженное.
Чекиста Тарновского Саша узнала по уверенной размашистой походке. Побежала за ним, окликнула. Тарновский обернулся к ней, но смотрел сквозь нее. Они работали вместе весь последний год, не раз прикрывали друг другу спину, но сейчас Тарновский будто бы не узнавал ее. Тогда Саша с силой схватила его за плечи, тряхнула, чтоб привлечь наконец внимание.
— Что случилось? — спросила Саша, задыхаясь.
— Урицкий, — ответил ей товарищ. — Урицкий убит.
Глава 4
Старший следователь ПетроЧК Александра Гинзбург
Август 1918 года
— Вызывали, Глеб Иванович?
— Да, товарищ Гинзбург. Сядь.
Со смерти Урицкого прошел месяц. За окном ветер гонял по Адмиралтейскому скверу мусор — кажется, обрывки плакатов. Транспарант, призывающий отдать всю власть Советам, перекосился и провис.
Глеб Иванович Бокий, сменивший Урицкого на его посту и в его кресле, смотрел на Сашу молча, ожидая, что она сама заговорит о том, что беспокоит ее. — Глеб Иванович, если это насчет офицерского заговора в восьмом военкомате, то я все поняла. Мне уже выносили порицание за буржуазный гуманизм, больше такого не повторится. Никаких оправданий там быть не может, все идут в расстрельный список, включая курьеров, я работаю над этим. Но насчет эсеров из Наркомпроса, там много ошибок в списках, я проверяю сейчас, чуть не треть фигурантов вообще никакого отношения к ПСР не имела и не могла иметь…
— Это хорошо, что ты проверяешь, — медленно сказал Бокий. — Вдруг там еще неустановленные сообщники есть. А список потом на коллегию. И не вздумай кого-то из списка выкинуть, как тогда. Тогда я тебя отстоял перед Москвой, но второй раз не смогу, да и не буду. Список на коллегию уйдет полный, свои соображения напишешь в комментариях, а там товарищи разберутся, оправдываем кого-то или всех пускаем в расход как причастных.
Саша коротко кивнула. Прежде ее нередко упрекали в миндальничаньи с врагами советской власти, в излишней мягкотелости, даже в моральном оппортунизме. Но эти времена ушли в прошлое. Урицкий учил, что лучше отпустить виновного, чем казнить невиновного. Теперь Урицкий был мертв.
Саша накрыла ладонью правой руки запястье левой, ощутив прямоугольник циферблата “Танка”. Этот жест придавал ей уверенности. “Ты всегда должна чувствовать время”, — сказал ей Урицкий, когда подарил эти часы. И она старалась соответствовать. — Я не за этим вызвал тебя, — сказал Бокий, встал из-за стола и подошел к одному из шкафов, чтоб найти нужную папку. Стол Урицкого был вечно завален бумагами, которые Саша, ворча, разбирала каждое утро, чтоб к вечеру обнаружить такой же хаос. При Бокии же стол был неизменно чист, как казарменный плац, но шкафы для новых папок с делами заняли все пространство вдоль стен. Урицкий был противником смертной казни, но именно его убийство
