Впрочем, оставим судьбу узника Тампля, несостоявшегося короля. Не о том сейчас речь.
К 1780 году в Париже возникло множество тайных сект или братств, ставивших основной целью не религиозное просвещение, а поиск наслаждения. «Антимасоны», «Орден счастья», «Общество момента» – к членам их принадлежали лица обоего пола, которые не помышляли ни о чем другом, как «об удовольствиях, изданных самой природой». Каждый год рождалось новое подобное общество. Существовали ассоциация извращенцев, общество садистов, товарищество лесбиянок – все они встречались в определенные дни и предавались омерзительным играм по строгим правилам.
И вот княгиня де Ламбаль, близкая подруга Марии-Антуанетты, стала магистром всех шотландских лож во Франции. В это время несколько тысяч знатных дам принадлежали к обществу масонов (в частности, маркиза де Полиньяк, графиня де Шуазель, графиня де Майи, графиня де Нарбон, графиня д’Афри, виконтесса де Фондоа).
Присутствие женщин сделало ложи особенно привлекательными. Множество мужчин, которые раньше и не помышляли о масонстве, надели переднички. И все эти галантные дамы, оставившие общество Марии-Антуанетты ради плотских утех и распевания псевдо-революционных песенок, подготовили, сами того не сознавая, некую движущую силу, которая совершила революцию. Ведь главным магистром французских масонов был герцог Шартрский.
Среди масонов было много членов парламента[3]. Шартр через своих сподвижников поддерживал парламент в его борьбе против королевской власти. Он постоянно демонстрировал отвращение к придворному стилю жизни: в 1787 году в собрании нотаблей защищал третье сословие и отстаивал права парламента перед королем; во время голода 1787—1788 годов помогал нуждающимся съестными припасами, что способствовало росту его популярности; в 1789 году был избран от дворянства в Генеральные штаты, где примкнул к депутатам от третьего сословия, провозгласившим себя Национальным собранием.
«Парламенты, – пишет современник тех событий, – функции которых непомерно возросли, начали во всем противостоять правительству. Сопротивление местных дворов, объединившихся и провозгласивших неделимость, отказывающихся подчиняться эдиктам короля и даже арестовывавших офицеров, становилось нетерпимым...»
«Эту невероятную анархию, – подтверждает Вольтер, – терпеть дольше было невозможно. Либо корона должна была восстановить свою власть, либо парламенты должны были взять верх. Это была власть, восставшая против власти, и либо та, либо другая должна была пасть».
Герцог Орлеанский занимал ту же позицию, что и его сын, – позицию предательства. Король запретил им появляться при дворе, их лишили части доходов, а в глазах народа Орлеан и Шартр приобрели ореол мучеников. Их приветствовали на улицах, а некоторые уже поговаривали, что, может быть, Орлеаны были бы не так уж плохи на троне...
Тем временем во дворце произошло событие, которое еще больше подорвало престиж королевской власти, а также заставило Марию-Антуанетту более трезво взглянуть на происходящее в стране.
Речь идет о знаменитом «деле об ожерелье», столь захватывающе описанном Александром Дюма-отцом в романе «Ожерелье королевы». Упрощенно суть его такова.
Некий кардинал Роган воспылал страстью к королеве и пожелал склонить ее к греху. Он заказал у ювелиров драгоценное ожерелье и велел показать его королеве. В то время в Париже обитала некая авантюристка (кстати, принадлежавшая к числу масонов, а мы помним, кто предводительствовал ими во Франции) мадам Ламотт, которая входила в круг приятелей кардинала и пожелала завладеть сокровищем. Она и ее супруг нашли среди проституток Пале-Рояля ( мы помним также, кому принадлежал дворец) некую «статистку» по имени Николь, которая была внешне очень похожа на королеву. Встречаясь с ней, Роган был убежден, что встречается с королевой, которая готова отдать ему свою благосклонность. Мадам Ламотт написала фальшивую расписку ювелирам, получив от них ожерелье, а от кардинала – деньги, и попыталась бежать. Вся история вскрылась, когда ювелиры пришли во дворец требовать свои миллионы. Об этом стало известно в парламенте, и советник Фрето де Сент-Жюст воскликнул:
– Хорошенькое дельце! Кардинал-мошенник и королева, оказавшаяся замешанной в деле о подлоге! Сколько грязи на скипетре и на жезле! Настоящий триумф для свободолюбивых идей!
Так и хочется спросить: а не для того ли и была затеяна вся афера с ожерельем?
Конечно, королева сделала огромную ошибку, поручив парламенту разбирать это дело. Многолетнее безразличие монархов к парламенту теперь обернулось против них, судьи считали, что настало время публично и основательно проучить короля и королеву. Двадцатью шестью голосами против двадцати двух кардинал Роган был оправдан полностью и безоговорочно. Оправдали и Николь, и знаменитого Калиостро, который тоже был замешан в афере. За все «на растерзание» отдавалась мадам Ламотт. Ее секли плетьми, заклеймили буквой «V» (voleuse, то есть воровка) и приговорили навсегда заточить в монастырь Сальпетриер.
Но оправдательный приговор кардиналу стал одновременным осуждением Марии-Антуанетты. А наказание мадам Ламотт...
Герцог Филипп Орлеанский (в то время отец его уже умер, и Шартр унаследовал титул) возглавил орду сочувствующих авантюристке и мошеннице. Вообще он пользовался малейшим, самым причудливым поводом укрепить свою популярность в народе. Еще в 1784 году, восемь месяцев спустя после первого полета братьев Монгольфье, он решил полетать с братьями Роббер на воздушном шаре «Каролина».
– Я собираюсь в Орлеан, – объявил Филипп толпе, пришедшей в парк Сен-Клу, чтобы проводить шар.
Полет, впрочем, не удался. Филипп, неосторожно сбросивший сразу весь балласт, вмиг оказался на высоте 3000 метров и вынужден был проколоть оболочку «Каролины», чтобы спуститься. Падение было головокружительным, приземление ужасным, а испуг свидетелей неописуемым. И приземлился герцог не в Орлеане, а в парке в том же Версале. Хохоту было...
Оскорбленный Филипп поклялся, что все-таки докажет двору и королевской семье, что с ним следует считаться...
И вот теперь такая возможность ему представилась.
Герцог устроил публичное собрание в защиту заклейменной воровки, знать посылала в монастырь подарки, каждый день к Сальпетриеру подъезжали кареты с гербами. Посетить воровку считалось криком моды среди высокопоставленных парижан. И однажды среди разряженных дам мелькнула даже княгиня де Ламбаль. Неведомо, приехала ли она, повинуясь законам Богини Моды, которой всегда рабски поклонялась, или явилась по тайному поручению Марии-Антуанетты. Все решили именно так, и это бросило новую тень на имя королевы.
