Бонафу встал и рассмеялся чистым детским смехом.
— А что касается вязальной спицы и итальянского рабочего, боюсь не смогу вам помочь… Доброй ночи, мсье. Он еще раз поцеловал Терезу и потрепал ее по щеке.
— Прошу прощения, — добавил он, покидая комнату, — но у меня не было времени пообедать, а завтра я встаю в шесть…
Когда он ушел, я рассортировал свои записи, сунул их в карман и вышел в сад. Взошла луна. Тереза стояла, склонившись над перилами террасы…
— Выключите свет, — попросила она.
Я сделал это и подошел к ней. Я заметил, что у нее подрагивают ноздри, зрачки расширились и подбородок поднялся. Она смотрела на цветы шалфея с мерцавшими в темноте серебристыми листьями. Ее дыхание было спокойным и глубоким. И вдруг мне стало казаться, что все растения в парке — каждая травинка на лужайке, каждый лист шалфея, и даже стены дома — дышат в том же ритме. Это продолжалось недолго, но на какой-то миг я тоже оказался вовлечен в общее движение. Мне казалось, что я никогда не был так близок к счастью. Потом Тереза пошевелилась.
— Я провожу вас немного, — сказала она и пошла впереди меня.
Мы медленно поднялись по склону и перешли ручей. Мокрая галька сияла в лунном свете. Можно было расслышать слабое гудение рельсов — в долине шел поезд. Мы молчали. Она шла рядом, прямая как индейская женщина, иногда оказываясь на один-два шага впереди. Когда мы вошли в сквер, часы пробили десять, раскат каждого предыдущего удара сливался с последующим, образуя непрерывное гудение, разносившееся по всему городу. Перед гостиницей, возле висевшей на каменных столбах массивной цепи, несколько детей играли в бабки. Визгливый женский голос окликнул их, отдаваясь эхом под сводом соборной паперти. Тереза остановилась возле фонаря.
— Когда вы уезжаете? — спросила она.
— Завтра утром. Больше мне тут нечего делать.
— Конечно… Если передумаете, заходите. Я вам покажу мой дом.
Она повернулась и пошла обратно. Некоторое время раздавался легкий шорох ее шагов. Когда он затих, я открыл ярко освещенную дверь гостиницы.
Внутри оказалось довольно шумно. Несколько человек сидело вокруг стола, отделанного под мрамор. Говорили все разом, и каждый стремился перекричать остальных. Но, завидев меня, они умолкли стали смотреть, как я подхожу к конторке и беру свой ключ. Один из них встал. Это был хозяин.
— Не выпьете с нами..?
— Нет, спасибо, — сказал я.
— Но эти господа хотели бы поговорить с вами.
— Ну… тогда ладно.
Я взял предложенный мне стакан на этот раз красного вина и сел за стол. За исключением темноволосого человека, который выглядел довольно молодо, им всем было около пятидесяти, и, представив меня, мсье Лорагэ умчался по своим делам. Я узнал, что толстяк в пастушьей куртке — это местный мэр; тот, у которого были впалые щеки и густые усы, — член городской управы, так же как и мужчина рядом с ним; четвертый — владелец гаража; а молодой человек в берете оказался школьным учителем. Делегация местных сановников.
— Вы проводите расследование? — спросил мэр. — Я дам вам кое-какие сведения.
Судя по агрессивному тону, он был не вполне трезв.
, - Сходите посмотрите на нашу крепость. Шедевр архитектуры одиннадцатого века. Там проповедовал и призывал к крестовым походам Пьер-отшельник. А теперь она разваливается, и мы не можем получить от правительства средств на реставрацию. Пойдите и посмотрите дама рабочих в Сарлакском районе — таких лачуг постыдились бы и негры. Неужели это все, чего добилась Франция?
В разговор вступил еще один собеседник:
— Знаете ли вы, почем будет продаваться в этом году наш виноград? А персики? Персики гниют на деревьях, потому что их цена не покрывает расходов на сбор и упаковку.
— Известно ли вам, сколько фермеров задолжало банку? — спросил учитель. — Семьдесят восемь процентов! Знаете ли вы, сколько из них сможет заплатить свои долги?
— Одну минуту, — перебил я. — Вы обращаетесь не по адресу. Все это очень интересно, но я занимаюсь другим.
— Чем же вы занимаетесь? — не унимался учитель. — Допустим, завтра мы окажемся на первой странице вашей газеты — о чем вы будете писать?
— Я буду писать о Бонафу.
Разговор начал терять всякий смысл. Я испытывал искушение встать и уйти, послав их всех к черту.
— Я занимаюсь совами, пригвожденными к дверям, и младенцами с перерезанным горлом.
— Это Дув наговорила вам всякую чепуху, не так ли? — раздраженно сказал член городской управы. — Мы видели, как вы сейчас прогуливались с ней.
Я уже начал вставать, но сел снова, внезапно заинтересовавшись, и мне налили еще один стакан вина.
— Кто эта девушка? — спросил я. Мэр пожал плечами. Владелец гаража сделал неопределенно рукой.
— Откуда она взялась? — настаивал я. — С кем она живет?
— Дув живет одна, — ответил Лорагэ. — Родители у нее погибли три года назад в автомобильной катастрофе. Ее взял к себе дядя, целитель. В прошлом году ей исполнился двадцать один год, и она ушла жить в родительский дом. Говорят, у нее осталось небольшое наследство, ферма в Лабежаке и какие-то акции.
— Да, — произнес второй член городской управы, тот, что до сих пор молчал. — У них денег куры не клюют, Бонафу здорово загребает.
— Похоже, люди не очень любят его, — заметил я.
— Бонафу боятся, — сказал мэр, делая особое ударение на последнем слове.
— Он мне показался вполне приятным человеком.
— Всегда готов помочь, — насмешливо продолжил учитель, — сделать для вас все, что хотите, может даже просидеть целую ночь у постели больного.
— Но ведь так оно и есть, — возразил Лорагэ. — Ты не можешь это отрицать.
Так мы беседовали еще минут двадцать. Мои собеседники стали гораздо любезнее. Они высказали все, что, по их мнению, следовало сказать журналисту из Парижа, и к ним опять вернулось свойственное им добродушие. В их словах постоянно ощущалась любовь к родному краю, к отцам и дедам. «Бедняги, — подумал я — они не знают своего счастья. Нетрудно вообразить воплощение их грез — заводы в предместьях, отравленная речка, в которой прежде водились раки, супермаркет в сквере, в тени собора.» Я представил, как бульдозеры штурмуют Пролом и вокруг вырастают домики членов городской управы. «Слава Богу, — думал я, — это никогда не произойдет.» Но у меня не было уверенности. И потому, ложась спать, я сказал себе, что завтра непременно пойду и навещу тот дом — тот все дышит в едином ритме. И девушку. Она казалась мне чудесной реликвией из мира, который давно исчез. Возможно, так все и было. А может, какие-то другие причины побудили меня встретиться с ней.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
