Читаем без скачивания Нефритовый голубь - Олег Лебедев

Когда открыл глаза, развлекающаяся толпа уже распалась на отдельные, тяготевшие к пивным бочкам группы, веселие в которых, однако, еще било ключом. Впрочем, далеко не все предавались пьянству. Наиболее усталые, отдыхали, сидя на траве, другие запускали фейерверки, а самые стойкие приверженцы традиций собирали высокие, в несколько сажень кучи хвороста, чтобы устроить грандиозные костры – неотъемлемую принадлежность Ивановой ночи.

Ко мне подошел крестный. Общество, видимо, уже освободило Иоганна Карловича от почетных, но вместе с тем и крайне обременительных для организма обязанностей Бахуса, и он, хотя и был явно навеселе, поспешил найти меня, дабы справиться, каковы дела у Эльзы. Крестный не очень-то обрадовался, когда услышал, что Али Магомедд немного помог сестре:

– Понимаешь, Peter, ей будет худо до тех пор, пока она не расстанется с полковником.

Это утверждение я, разумеется, оспорить не мог. А в крестного под влиянием праздника, похоже, вселился некий древнегерманский дух – свирепый и воинственный, потому что Иоганн Карлович продолжил весьма резко:

– Если мерзавец Подгорнов не пожелает дать ей свободу по-хорошему, а я уверен, что он этого сделать не захочет, то его надо просто убить. И дело с концом, – крестный сделал стремительное движение рукой.

Кажется, он уже представлял себя отважным рыцарем и заносил меч над несносным полковником.

Порыв этот, вызванный шаловливой игрой воображения, чуть было не привел к плачевным результатам. Потеряв равновесие, крестный рухнул… К счастью, прямо в мои крепкие объятия.

Серьезной заботой той последней довоенной Ивановой ночи стала доставка Иоганна Карловича домой. Крестный, хотя и шествовал не особо уверенно, а периодически и вовсе останавливался передохнуть, тем не менее настойчиво уговаривал меня отправиться прямо сейчас в театр «Эрмитаж» на спектакль «Женщины и вино».

– Это очень пикантное представление, – безапелляционно утверждал Иоганн Карлович, лукаво подмигивая вашему покорному слуге.

На Большой Садовой я очутился глубокой ночью.

***

Подходя к дому, я полагал, что все уже спят. Во многих окнах, однако, несмотря на позднее время, горел свет. Едва я переступил порог, как родители сообщили неожиданную весть: Михаил Александрович не только отсутствовал весь день, но и в имении также не объявлялся, о чем стало известно от управляющего, который ближе к вечеру привез оттуда зелень на кухню.

Сначала родители и Эльза надеялись, что полковник предпочел провести воскресный день на службе – в штабе Московского округа – хотя и знали, что у Михаила Александровича был выходной.

Позвонили в штаб, выяснилось, что дежурные офицеры Подгорнова не встречали. Они, в свою очередь, незамедлительно связались с командующим войсками округа генералом П. А. Плеве, уже вернувшемся с праздника, доложили доблестному военачальнику об исчезновении полковника. Тот выразил глубокую озабоченность судьбой подчиненного, в очередной раз четко продемонстрировав свою принципиальную жизненную позицию, удивительно образно и лаконично сформулированную нашим великим поэтом М. Ю. Лермонтовым: «слуга царю, отец солдатам».

Ночь тянулась долго. Проходил час за часом, полковник известий о себе не подавал. Все не на шутку заволновались, принялись звонить знакомым. Тем, разумеется, у кого были телефоны. К остальным же отправили слуг. Ничего хорошего, к сожалению, узнать не удалось. Похоже, что мы с Эльзой были последними, кто видел Михаила Александровича.

– Надо заявить в полицию об исчезновении Миши, – резюмировал сложившуюся ситуацию папа.

– Телефонируй немедленно, Peter, – отдала мне приказ мама.

Эти тревожные мгновения хорошо запечатлелись в памяти. Испуганные неизвестностью старики-родители сидят рядышком на диване в нашей гостиной, чья такая привычная и уютная мебель красного дерева теперь, казалось, в цвете своем обрела некий зловещий оттенок.

Эльза стоит на балконе, накинув на плечи бардовую шаль, курит папиросы «Осман». Одну за одной. Детей уложили спать. С ними сейчас няня. Я, единственный, кто не утратил присутствия духа, уже который раз набираю пятизначные номера друзей, знакомых Михаила Александровича.

***

Понедельник был исполнен мучительным ожиданием.

Больше всех, как ни странно, переживала Эльза. (Это при ее-то отвратительных отношениях с супругом!) Сестра моя заперлась в комнате и никого к себе не пускала. Долго уговаривал ее через дверь прекратить курить крепкий «Осман» и взять у меня более мягкий и качественный «Зефир». Она разрешила мне войти, взяла папиросы и тут же категорически потребовала оставить ее одну.

Полиция тщетно искала полковника по всему городу. Мы же позвонили в «Московские ведомости», «Русское слово», «Русские ведомости», «Московский листок», «Копейку», которые в вечерних выпусках дали сообщения об исчезновении Подгорнова. О субботнем визите к Али пресса не писала: следователь Пантелей Тертышников, занявшийся нашим делом, посоветовал на всякий случай не делать некоторые подробности случившегося достоянием общественности.

Я прислушались к рекомендациям этого офицера полиции – человека, несомненно солидного, знающего, внушающего доверие своими умными маленькими глазками, длинной профессорской бородой и неимоверной худобой, свидетельствующей либо о присущей выдающимся умам язвенной болезни, либо и вовсе об аскетическом образе жизни, свойственном подвижникам своего дела.

Тертышников, которому я рассказал во всех деталях о походе к Али Магомедду, отправился с нижними чинами в контору пророка. Последнего, однако, там не оказалось. Мой знакомец-секретарь сообщил следователю, что Али еще в воскресенье утром уехал в Петербург, где у него, также как и в Москве, имелась обширная практика.

Вернуться оттуда он предполагал только на следующий день, во вторник.

***

Ко вторнику Михаил Александрович обнаружен не был, и все надежды полиция возлагала теперь на допрос Али Магомедда, человека, который беседовал с полковником еще в субботу, и, возможно, мог каким-то образом прояснить дело.

У нас в доме между тем появился Игорь Велтистов.

– Где же ты пропадал все это время? – гневно напустился я на своего друга.

– В курильне. Это единственное место, где теперь я чувствую себя более-менее сносно, – сухо бросил он мне, а сам быстренько устремился в направлении комнаты Эльзы. Но сестра видеть его, ровно как, впрочем, и всех остальных, не пожелала.

В семье господствовало гнетущее настроение. Причина его возникновения была мне, откровенно говоря, не совсем непонятна. Я, конечно, тоже волновался. Но с другой стороны…

В самом деле, нет полковника, и Бог с ним, не пропадет. А мы, по крайней мере, отдохнем без его персоны несколько дней.

– Нечего придавать этому особого значения: что с ним может случиться? – говорил я Котову, который, узнав о последних событиях, сразу приехал к нам.

Тем не менее, Женя, знавший мою сестру с детства, и движимый прежде всего искренним сочувствием к ней, долго с тоской смотрел на нее. Эльза как раз покинула ненадолго комнату и играла на знаменитом по красоте звука и прочности пианино «Рениш» грустные вещи Шопена…

Прослушав три печальных ноктюрна, Котов вздохнул, подумал немного. Затем сел на свой любимый велосипед – детище американской фирмы B. S. A., оснащенное моторчиком «Луксус» – и покатил в сторону Вспольного переулка, разведать как разворачиваются события, дабы сообщить новости безутешной женщине.

Женя имел неплохие связи в полицейском мире, а с Тертышниковым и вовсе ходил «на кабана» в дебрях Костромской губернии, поэтому ему разрешили присутствовать в конторе пророка, где находились следователь и жандармские чины, караулившие Али Могамедда.

Уже через несколько часов выяснилось, что они не напрасно провели здесь свое драгоценное для общественных нужд время. Сам вид прибывшего из Питера пророка – здоровенный лиловый синяк под правым глазом – не мог не вызвать у них резонных подозрений. Тут же в квартире Али произошел допрос.

Объясняясь с полицией, пророк рассказал, что вечером в субботу, после того, как мы с Эльзой отправились домой, долго пытался растолковать Михаилу Александровичу, чем именно страдает его жена, но полковник, не пожелав вникнуть в суть дела, принялся кричать на пророка. Тот резко ответил, слово за слово, они крепко повздорили, ссора переросла в драку, которая кончилась, разумеется, в пользу более сильной стороны, участвующей в конфликте – атлетически сложенного военного. А затем, по словам Али, полковник хлопнул дверью, пообещав подать на пророка в суд за «гнусное и коварное шарлатанство».

Версия, изложенная Али Магомеддом, не показалась убедительной проницательному Тертышникову. Он, как выразился Женя, «так и пронзал пучеглазого индусского обманщика своим цепким взглядом», а в конце концов приказал жандармским чинам незамедлительно обыскать контору.