Читаем без скачивания Харизма - Леонид Каганов

Конечно, говорит она, как не запомнить! Сама туда каждый день захожу, на Интернет-страничку народного героя. Там посещаемость теперь просто ломовая стала! Хорошо - провайдер мощный, другой бы давно свалился от такого наплыва посетителей со всего мира!

Ага, говорю!!! Ага!!! Так подумай сама, вот я, по-твоему, террорист, да? Да? Так откуда же тогда я, черт побери, знаю секретный пароль владельца этой странички - “dyatell23”? Ага?!!

Она на меня так подозрительно смотрит - врешь небось! Поди тебя проверь-то… Вот именно, говорю! И поди и проверь! Живенько! Зайди ко мне на страничку по протоколу FTP с этим паролем! Она говорит - а я не умею типа… В самом деле, откуда ж ей уметь, простая медсестра? Но она звонит своему младшему брату, тот проверяет - работает пароль! Кстати, когда все закончится, мне этот пароль сменить бы не забыть, а то начнет ее брат там хозяйничать…

В общем, тут все наконец проясняется! Она меня отцепляет от койки, помогает встать и одеться в черный халат с капюшоном (это обязательное условие!). И выводит тайком из здания. Каким образом, интересно? Впрочем, это уже ее проблемы! Ну действительно, ну сколько можно?! Пусть хотя бы об этом у меня голова не болит, и так столько всего пережить пришлось!

В итоге мы ловим тачку и гоним на кладбище. И очень вовремя - там уже все закончили пафосные речи (жаль, я не слышал) и готовятся гроб в яму опускать. В блеске объективов. Но напоследок распорядитель похорон громко через микрофон спрашивает: “А кто-нибудь еще хочет сказать прощальное слово?” И я протискиваюсь вперед! Я же еще плохо себя чувствую, бледный такой. Только глаза горят из-под капюшона. И этот взгляд, конечно, заставляет всех расступиться. Есть что-то дьявольское у меня во взгляде, честное слово! Как будто и рай прошел, и ад, и с того света вернулся. И они это чувствуют, поэтому пропускают меня. Я поднимаюсь на трибуну… И - скидываю капюшон! И все замерли в оцепенении… И я так смотрю на всех - и понимаю, что родился заново. Вот она, жизнь!!! Загородное кладбище. Оградка, заборчик. Рядом с заборчиком уже стоят две машины - “девятка” Кучкова и “японка” Лебедева с правым рулем. Все молчат. И тут Аленка выбегает вперед из калитки и кричит: “Ура!!! Ну наконец-то пришли!!! Мы уж два часа вас тут ждем!”

И вот с этого момента я ничего не помню. Как шли на дачу Коляныча - помню. Калитку помню. Аленку, А дальше - совсем ничего не помню! При чем я же не пью! Почти совсем. Водку вообще никогда не пью. Шампанское или вино на праздники - рюмочку. Пиво, конечно, пью. Бывает много, бутылки две-три. Но такого, чтоб не помнить, что со мной было, - этого не случалось никогда. И похмелье пресловутое, когда утром голова болит, - это я только в разговорах слышал и в анекдотах читал, никогда такого у меня не было. А тут - как напрочь вырезали из памяти двое суток. Я, конечно, нашим не рассказывал, но осторожно спрашивал: мол, чего было? И выяснил, что много чего было.

Дошли мы до дачи. Там нас уже ждали те, кто на своих машинах ехал. И начали мы праздновать день рождения Коляныча. Праздновали. Шуршик пьяный Баранову пьяному глаз подбил. Говорят - за дело, хотя на Шуршика это совсем, не похоже. Но я порадовался за него и позавидовал, Конечно. Шуршик на всех разорался и уехал в город. Аленка весь вечер с Кучковым пила и болтала. Еще приходила соседка Коляныча по поселку, просила, чтоб машину ей помогли вытолкнуть, она в болоте увязла так, что туда и близко ничего не подгонишь. Мы выталкивали три часа, и я, говорят, тоже. Все перемазались в грязи. Она нас самогоном угощала. Я не пил, говорят. Говорят, бутылочку пива выпил, да и ту не допил. Так, слонялся туда-сюда по даче. С Ваджаем сидел на бревнышке и чего-то там про мистику ему втирал. Честно говоря, охотно верю, это на меня похоже. Потом, говорят, шашлыка мне не досталось, я вроде обиделся и в лес ушел. Думали, тоже уехал, но я вернулся. К тому времени Димка и Серж на своих машинах укатили, сказали, что дела у них в городе. Кучков как всегда - пьяный за руль с криком: “Гаишникам - кукиш!” И кто уместился с ними в машины - тоже уехали. Аленка уехала, Ваджай уехал. Я, говорят, тоже порывался уехать, но мне места не хватило, а электрички уже не ходили.

Дальше точно никто не помнит, но вроде меня видели постоянно - я бродил по даче, меня даже спать уложили на полу, мест на диванах всем не хватило. Утром в воскресенье мы полдня еще немного потусовались, но уже все вялые были, выпивка кончилась, ничего интересного не было, и домой поехали. И я со всеми поехал. Вышли из электрички в городе, зашли в метро - и разъехались кто куда по домам.

Я еще мать порасспрашивал. Она говорит - вернулся довольный, с улыбкой. Совершенно трезвый. Сказал, что хорошо отдохнули, поужинал и спать лег.

А я себя помню только с утра. Пробуждение было - никому не пожелаешь! В какой-то момент я понял, что лежу у себя дома в кровати и не сплю. Но при этом совершенно не могу пошевелиться - меня парализовало. И кричать не могу! И даже глаза открыть не могу! Не знаю, сколько я так лежал, это очень паршивое состояние. Наверно, час лежал. А может, пять минут. Наконец смог “раскачать” большой палец на ноге. Мысленно давал ему команду сгибаться-разгибаться, и наконец он послушался. Я долго скребся им по одеялу, затем “раскачал” всю ногу. Дальше пошло легче, открылись глаза, и уже через пару минут я мог встать и даже говорить. Только говорить я пока матери ничего не стал, а сходил на кухню, налил чаю и вышел в инет.

И тут словно кто-то внутри произнес всего одно слово - “Маразм”. Отчетливо, но совершенно без интонаций. Будто прокомментировал. И я сразу понял, что имелось в виду - надпись, которую я оставил ректору. Я снова пролез на институтский сервер и стер ее. Могу спорить, с вечера пятницы до раннего утра понедельника ее никто из сотрудников не видел. Взамен я написал: “Хочу поговорить о безопасности. Алексей Матвеев, группа АС-3”. Аккуратно замел следы и вышел из Интернета. Затем принял холодный душ, тщательно побрился и впервые за два года сделал зарядку. И поехал в институт.

Знакомо тебе такое ощущение, когда ты надеваешь наушники, врубаешь громко музыку - хорошую музыку, любимую, энергичную - и едешь в метро, ходишь по улицам? Такое впечатление, будто снимается клип, а ты в главной роли. И вот ты ходишь, смотришь вокруг, а в такт тебе бьется ритм. И все вокруг становится таким четким, ритмичным, правильным? Ну вот - такое же ощущение было у меня в тот день, только плеера со мной, понятное дело, уже не было.

Приехал я в институт вовремя, даже чуть раньше, чем надо. Наши вяло копошились в аудитории. Шуршик читал книжку. Баранов стоял у доски и задумчиво кидал тряпкой в потолок - ну не дурачина? Алена сосредоточенно двигала челюстями и хрустела пустой фольгой от шоколадки. Как всегда - женственная и обаятельная.

Я сразу подхожу к Ольге. Она стоит над партой, держа в руке пудреницу, и пытается маленьким черным ершиком закрутить непослушную ресницу. Видимо, уже давно. Я поздоровался и попросил у нее тетрадку на пару минут. Конечно, ей самой сейчас не до тетрадки. Сажусь и внимательно читаю прошлую лекцию. Вообще-то я на ней тоже был. Но считай, что не был, потому что ничего не записывал. А Ольга у нас очень хорошо пишет. Все подряд, как автомат, и отличным почерком. Я закрываю глаза. Мысленно прогоняю в памяти все три типа уравнений, открываю глаза, прочитываю снова. Захлопываю тетрадку и отдаю Ольге. Почему такая простая процедура не приходила мне в голову раньше?

В аудиторию входит Антонина Макаровна, и воцаряется гробовая тишина. Макаровна звучно опускает на преподавательский столик свой неизменный саквояж и оглядывает аудиторию поверх очков:

- Готовы? Рассаживайтесь, сейчас начнем. - Неуклюже, по-утиному, разворачивается на месте, оглядывает доску и произносит скрипуче: - Галкин, сходи за мелом на вахту, а то от безделья совсем засохнешь и пылью покроешься. Если ты думаешь, что я буду принимать лабораторные в последний день перед экзаменом, то ты очень ошибаешься. Староста, запиши, кто отсутствует. Баранов, почему не был на прошлой лекции?

- Болел, Антонина Макаровна.

Макаровна начинает сверлить его тяжелым немигающим взглядом. Все как обычно. Сейчас ее взгляд поднимется до среднего ряда, и она скажет Шуршику: “Тимченко! Спрячь книгу. Лучше бы вообще дома сидел!” Затем взгляд поднимется на следующий ряд, и она скажет: “Матвеев опять заполз на галерку? Спускайся, спускайся”.

- Тимченко! Ты сюда читать пришел? - скрипит Макаровна. - Одним ухом слушать будешь? Лучше бы вообще дома сидел, а ухо сюда просунул!

Макаровна смотрит на меня. Я смотрю на нее. Макаровна отводит взгляд.

- Птицын!

- Я! - дергается Петька.

- Отключить все мобильники! Если я хоть один писк услышу… - Лицо ее заранее багровеет, очень не любит Макаровна звуки мобильников.

Она подвигает стул, садится и вдруг выдает:

- Достали листочки! Закрыли тетрадки! Живенько, живенько!