течения реки Мар и левых притоков реки Такин-жам, которую геологи просто называли Зоной.
Зона всегда лежала на самом краю географии. Время и изучаемая в школе история, здесь словно отсутствовали. Или застыли. Сюда не дошло влияние древних ни культур Востока, ни культуры молодой Европы.
Захватившие в свое время Восток буддийские и мусульманские верования обошли Зону стороной. Сюда также никогда не добирались миссионеры.
Когда сюда добралась цивилизация, то из-за холода и дикой скудной природы она стала считаться нищей и непригодной для жизни. Но несмотря на все это предки Выквана жили тут тысячелетиями.
Я вспомнил, как старик обращаясь ко мне, немного коверкая слова, с местным акцентом, пытался выспрашивать какие лекарства мне нужны.
Старик совал мне при этом таблетки и что-то говорил про фельдшера.
Я понял, что лекарств очень много, но Выкван не знал, какие мне подойдут, а какие нет.
— А мне-то откуда знать, отец? Прости — я немного удивился.
Я попробовал объяснить, что ничем и никогда не болел. Я замолк потому что я искренне пытался вспомнить, когда и чем я болел в последний раз, но ничего на ум так и не пришло.
Он долго ждал моего ответа. А потом убрал лекарства.
Я был накрыт серой оленьей шкурой, замещающей одеяло. Я заглянул под него и увидел на себе легкие брюки и рубаху из байковой ткани.
Они были мне несколько малы по размеру. Мое тело болело и ныло везде, словно меня хорошенько избили. Тогда я не придал значения, точнее не увидел ничего необычного в своем теле.
Есть ли какая-то связь между аварией и тем, где я сейчас нахожусь?
Я спрашивал Выквана, как я тут оказался. Но он раскуривая старинную тонкую трубку и пыхтя табаком, развел руками и сообщил, что нашел меня в яме в болоте, промокшим, по горло в воде и как он выразился, «уже не живым».
Говорить было трудно, каждое слово выговаривалось с усилием и я просто поблагодарил его за помощь и спасение и провалился в сон.
Когда я открыл глаза в следующий раз, то увидел, как в полог — маленький отсек, которой даже комнаткой в яранге не назовешь, впорхнула смуглая девушка, лет восемнадцати-двадцати.
Точнее определить сложно.
Ее внешность сразу поразила меня. Она скорее походила на очень красивую актрису японского кино, нежели на представительницу местного племени из рода Выквана.
Я посмотрел на загорелую, но идеально гладкую и блестящую от здоровья кожу.
Она двигалась очень быстро и одновременно с этим очень грациозно, словно пантера.
Девушка видела, что я очнулся, но совершенно не собиралась заговаривать со мной. Она положила мне в ноги длинные носки, скорее даже гетры из камуса — шкуры голени оленя.
Потом так же бесшумно, выскользнула из полога обратно в ярангу к огнищу. Она двигалась словно пушной зверек и вся ее девичья фигура гладкой и обтекаемой, точно у горностая.
Девушка была одета в черную рубаху керкер мехом внутрь. Рукава у кистей рубахи не сужались, а оставались свободными. Они, как и треугольный вырез на груди, были оторочены мехом волчьим мехом.
Я непроизвольно разглядывал ее приятные округлости сзади и не мог оторвать от нее глаз. Девушка невольно «будила во мне чувства»
Сидя на корточках у стенки яранги, она повесила на треногу чайник.
Я с удивлением для себя любовался ее волосами, заплетенными в две упругие косы, черными и блестящим, как утренняя вода в торфяных озерах.
С удивлением, потому что я покопался в памяти и понял, что никогда не обращал внимание на прически своих женщин.
Под ее рубашкой проступало голое тело, вполне европейских пропорций. Что, как я догадывался, было совсем не свойственно местным женщинам.
Пока она двигалась, я успел рассмотреть женственные контуры бедер и всего, что находилось выше. Заносчиво упругая, стоячая грудь будоражила воображение.
Девушка не замечала моих взглядов, она была в своей естественной среде обитания, чего не скажешь о старике.
Я поймал его внимательный взгляд на себе. Он смотрел без агрессии, скорее философски или оценивающе. Видимо размышлял, насколько я мог бы быть подходящим отцом его внукам или детям.
Старик был слишком стар для отца девушки, скорее она была его внучкой. Я словно угадал его мысли.
Он отставил длинный мундштук старой трубки и выпустил облако табачного дыма.
— Моя внучка. Тынатвал. Если не запомнил, то можешь называть ее Таней. Ты сам-то женат?
Девушка никак не отреагировала на слова Выквана, даже наклоном головы не повела, и продолжила заниматься своими хозяйственными делами.
Вместе с его вопросом в моей душе родилось ощущение какого-то незаконченного дела. Я тщетно пытался вспомнить.
— Не помню я отец. Идти мне надо.
— Куда ты пойдешь, такой хворый и больной? В Поселок?
— Не помню куда.
— Вот не помнишь, а идти хочешь. Ум твой молодой беспокоится. Опоздать боится, переживает. Он пока не старый, поэтому не знает, что время у тебя есть всегда, пока ты живешь. Время стоит. А человек идет.
Чудно он говорил, я попытался вспомнить куда мне нужно идти. Но в памяти всё пусто. Вот прям — белый лист или черная дыра. Остались неясные образы, туманные впечатления.
Да ёлы-палы! Как я сюда попал?
Вспомнилось деревянное здание барачного типа, с уже облезлой голубой краской на фасаде. Какие-то люди. Документы, карты. Улыбаются. Мешочек с золотым песком на весах в пустой комнате.
Женщина в жилом помещении, сидящая за столом с мужиком уркаганской наружности и выслушивающая его бредни. Слова «Поселок», из уст старика вызвало в памяти надпись: «общежитие ИТР»
Но кто знает, подлинные ли это воспоминания? Кто даст гарантию, что это все реально? А вдруг мой травмированный мозг попросту выдумал их.
— В контору надо идти, — пробормотал я.
— Ты сейчас даже десять шагов не пройдешь. Отлежись, наберись сил. Я оленя зарежу. Ешь, сколько захочешь, спи сколько захочешь. Тебе Таня поможет.
