Читаем без скачивания Командир Особого взода - Вадим Шарапов

Казимир Тхоржевский молчал. Он знал. С самого детства знал, что дед и бабка — не такие как все остальные. На старых потемневших портретах в доме были и их лица — ничуть не изменившиеся. Но всякий раз когда он, еще мальчишкой, пытался поговорить об этом с дедушкой, тот мягко его останавливал: «Не время, внук. А как придет оно, это время — ты сам все поймешь». Поэтому он сейчас упорно молчал, понимая, что выхода уже нет.

В кабинет постучали и вошел вестовой с какой-то запиской. Капитан быстро пробежал глазами строки на листе бумаги, побледнел, кивком головы отпустил вестового прочь. Потом с размаху кинул бумагу на стол, прижав ладонью.

— Знаешь, что случилось, Тхоржевский? Могу сказать. Вот что. Особая группа, посланная на этот твой хутор — да, да, чего уставился, можем и мы пройти там, где ты прошел! — вся эта группа при попытке задержания твоих… родственников, была УНИЧТОЖЕНА! Вся!. Ты понял, что это значит?!

— А дед и бабушка? — тихо спросил Казимир. Особист несколько мгновений оторопело смотрел на него, запнувшись на полуслове. Потом оскалился, как зверь.

— Деда с бабкой жалеешь? Радуйся, сволочь — не взяли их. Словно сгинули в этих чертовых лесах… И хутор тоже куда-то делся. Глаза отвели. Ничего. Найдем. Это я тебе обещаю, — капитан выплевывал слова как пули, не отводя взгляда от сидящего на стуле рядового, на лице которого медленно появлялась странная улыбка.

Казимир улыбался, широко и спокойно. Он понял, что теперь этот капитан больше не сможет сделать ему ничего плохого. Никогда. Подумав о том, что дед был прав, Тхоржевский рассмеялся и встал со стула.

— А ну, сидеть! — рыкнул особист, отступая на шаг и расстегивая кобуру. Он был озадачен, не понимая, что вдруг случилось с этим тихим узкоплечим солдатом, до сих пор упрямо молчавшем и ни разу не шелохнувшемся во время допроса. — Сидеть, я сказал!

Но рядовой уже шагнул вперед.

— Товарищ капитан, они же вас не трогали. Попросили бы по-хорошему — дед и меда дал бы, и… — что-то такое было в его холодеющих зрачках, что капитан отшатнулся, и последнее слово смазал выстрел.

Падая на пол, рядовой Тхоржевский уже ни о чем не думал. Последнее, что он успел увидеть и услышать — с грохотом распахнувшуюся дверь кабинета, вопль: «Ты что делаешь, сука!» — и старшину Нефедова на пороге, с белым, бешеным лицом. Потом пришла смертная тьма.

… Но оказалось, что умирать легко и нисколько не больно, а пистолетная пуля ничуть не страшнее укуса пчелы. Тьма уступила место розовому свету и затихли ангельские перезвоны вокруг — а потом на Казимира повеяло запахом меда и знакомый голос, голос деда Болеслава, произнес:

— Вот и пришло твое время понять, внук.

Тьма навалилась снова. Тьма… мед… голоса… лес… дорога, пролетающая под ногами…туман, который ласково обнял тело и понес высоко над елями, баюкая…

Казимир шел по лесу, машинально сжимая и разжимая кулаки. Руки ныли — сегодня они с дедом весь день тесали бревна для нового дома, который будет стоять рядом с хутором. Его нового дома.

В сумерках Тхоржевский видел хорошо и поэтому издалека заметил неподвижную фигуру, стоявшую на перекрестке двух лесных дорог. Чуть приблизившись, он узнал старшину Степана Нефедова, который молча курил, с прищуром вглядываясь в подходившего Казимира. В руке старшина держал берестяной туесок.

Казимир подошел и встал напротив, тоже не говоря ни слова. Нефедов докурил, бросил окурок в мох и притоптал сапогом. Потом оглядел бывшего солдата с ног до головы — бросил взгляд на выцветшую, перемазанную землей гимнастерку с пулевой дыркой на груди, на отросшие волосы. Кашлянул и поправил фуражку.

— Казимир… Ты прости, коль что не так. Я-то знаю, что теперь ты мертвый и вроде как ни к чему мне, живому, с тобой разговаривать. Разные у нас дороги. Но я вот что попросить хотел…

Нефедов снова покашлял — и протянул туесок.

— Казимир… Принеси меду.

6. Закон пишут люди

Грузовик скрипнул сцеплением и остановился на обочине.

Скользя по весенней грязи, Степан подбежал к нему и рванул на себя дверь. Шофер — молодой парень в сдвинутой на затылок замасленной кепке, весело глянул на него.

— Привет, — поздоровался Степан, — мне бы до Черновилова доехать. Возьмешь?

— А почему не взять-то? Давай, браток, садись.

Нефедов закинул тощий вещмешок, влез в кабину и захлопнул дверь. Скрежеща всеми своими железными частями, «полуторка» двинулась по разбитой дороге.

— Курить у тебя можно? — спросил Степан, кое-как умостившись на прорванном сиденье.

— Давай, — разрешил шофер и тут же просительно глянул на нечаянного пассажира. — Может и мне табачку отсыплешь? Уши пухнут, сутки не куривши уже.

Нефедов кивнул головой и достал из кармана потертый кожаный кисет. Сыпанув на ладонь щедрую горсть крепкого самосада, из того же кисета он извлек сложенную гармошкой газету и оторвал полоску. Шофер искоса глянул и тут же отвернулся — на пожелтевшей газете был виден портрет генерала Пермякова. Поймав взгляд паренька, Нефедов хмыкнул.

— Не боишься? — спросил шофер, изо всех сил давя на заедающий рычаг передач. — Все-таки, враг народа.

— А я его в кисете ношу, да? — коротко рассмеялся Степан. Потом посерьезнел. — Ты вот что… как тебя?

— Иван, — через плечо бросил шофер, крутя баранку.

— Вот что, Ваня. Тут, как говорится — меньше знаешь, крепче спишь. Это во-первых. А во-вторых — без разницы мне, кто на моей самокрутке изображен. Кроме Самого, конечно. Понял? Или все еще любопытствуешь?

Парень было хотел что-то возразить, но услышав холодный смешок старшины, промолчал. Немного подождав, Нефедов чиркнул спичкой и нещадно задымил, поглядывая в окно. Дорога петляла между холмами, поросшими молодым сосняком. Тут и там в траве виднелись желтые пятна маслят.

— Богатые места, — задумчиво сказал Степан, выдыхая горький дым в открытое окно, — даже интересно, почему так мало людей здесь живет. На карте всего две деревеньки. Черновилово — ну тут понятно, станция, склады. И Волково рядом.

Иван крутнул руль и нехотя отозвался:

— Какое там… Волково-то нынче совсем заброшено. Один погост остался. Жили там раньше, верно. Старая деревня, дед говорил — еще барская.

— Вон что… — старшина коротко поглядел на шофера. — И что же? На войне всех выкосило или сами разбежались?

— Да… как сказать, — парень помусолил в зубах цигарку, потом сдвинул кепку на лоб и решительно закончил:

— Говорят, нечисто там, — и пристукнул ладонью по рулю.

Нефедов вроде и не отреагировал. Как смотрел в окно, так и продолжал смотреть, скользя взглядом по сосенкам и желтым песчаным проплешинам. Потом выщелкнул догоревший окурок в окно и кашлянул.

— Нечисто, говоришь… Бабки плетут или сам боишься?

— Ты, земляк, говори, да не…! — вскинулся было Иван, и тут же поймал глазами серебряный отблеск на груди старшины. И обмяк, прикусил язык. То была не обычная «звездочка» или «отвага», привычная для демобилизовавшегося солдата.

Волчий Знак, отличие Охотника.

Иван побледнел, нещадно выкручивая баранку на крутом повороте.

Об Охотниках говорили разное — кто называл их душегубами почище немцев, а кто, как Ванькин дед, каждое воскресенье выпивал за их здравие чарку водки, крестясь на образа в красном углу. Там, где в войну проходили их отряды, нежить оставалась лежать мелким пеплом, а живым бояться было нечего. Но живые все равно боялись.

Нефедов перехватил взгляд шофера, скосил глаза на серебряный кругляш. Потом вдруг фыркнул и рассмеялся — совсем по-мальчишески, запрокидывая голову и широко открыв щербатый рот.

— Вон ты чего! Значка испугался. Не слышал что ли, что Охотники только для всякой погани опасны?

— Много чего слышал, — хмуро ответил Иван. Дернул рычаг, машина взвыла и пошла чуть быстрее, — слышал вот, что после боя вас и награждать было некому. И не за что.

Он покосился вбок и невольно осекся. Рот старшины покривила злая усмешка. Степан дернул щекой, помолчал. Потом все же не сдержался.

— Много ты знаешь, сопляк… Если бы не мы… — и закусил губу, молча махнул рукой. Шофер упрямо набычился, смотрел прямо перед собой, боясь повернуть голову. Но Нефедов уже и думать забыл о брошенных сдуру словах. Перед глазами у него как наяву, встал кровавый март сорок четвертого на окраинах Фюрстенвальде.

— …Где они? Куда пошли? — надрываясь, хрипел седоусый капитан с простреленной грудью, дергаясь на кровавых тряпках, брошенных на землю вместо носилок. — Куда пошли?

Он повторял это упорно и без остановки, никак не реагируя на врачей, умело пластавших на нем задубевшую от грязи шинель.

— Куда пошли? Куда?

Медсестра, совсем еще девчонка, безуспешно пыталась успокоить его, громко повторяя на ухо: