Айрис. Ах, как вы все остроумны! (Кудахтающий сардонический смех.)
Уолли. А еще наполовину она кто?
Сидней. Ирландка и чероки. Я женат на единственной греко-гэльско-индийской дикарке, попавшей в рабство. Если только можно себе представить Айрис в рабстве… Покажи нам твой танец, девочка.
Айрис быстро выскальзывает из спальни, делает несколько на греческого танца мизерлу, который переходит в джигу, затем в шаблонное изображение индейской воинственной пляски и заканчивается неподвижной позой в духе Мэрилин Монро. После этого Айрис тотчас же убегает.
Всему, что она умеет, научил ее я. Слышали бы вы, как о пей говорила моя мать. (И конечно, неизбежное.) «Я же совсем не против гоев, Сид, она славная девушка, но все-таки в рис она кладет слишком много жиру. Да еще бараньего. А желудок? С кукурузными хлопьями! Это же комом ложится».
Уолли (кивая на дверь, за которой скрылась Айрис). Как с театром? Что-нибудь наклевывается?
Сидней (шепотом, поднимая руку, чтобы отвести эту тему). Тс-с! И не заговаривай!
Элтон (перелистывая книгу, лежащую перед ним на низком столике). Одна из твоих бед в том, Сидней, что у Торо ты восхищаешься не тем, чем надо.
Сидней (сидит в кресле спиной к Элтону, заложив руки за голову). Откуда ты знаешь, чем я у Торо восхищаюсь и чем не восхищаюсь?
Элтон. Да по твоим пометкам. (Расхаживая по комнате, начинает читать вслух; поначалу старается придать словам издевательский оттенок, утраивая букву «р» и т. д., но затем это уже ему не удается — быть может, потому, что слова эти трогают даже его. Он читает, и мы начинаем замечать знакомые оттенки и интонации в его голосе, хотя не сразу угадываем, что это такое.) «…В самых студеных, не защищенных от непогоды местах расцветают самые теплые и добрые чувства. Холодный пронзительный ветер сметает всю плесень, и ничто не может противостоять ему, кроме того, что песет в себе добро. Во всем, что мы видим в таких студеных, не защищенных от непогоды местах, как горные вершины…» Видишь! Вот оно, твое стремление к горным вершинам!
Айрис проходит в кухню, приносит миску с гороховыми стручками, принимается их лущить.
«…есть здоровая чистота, вызывающая в нас уважение… Мы вдыхаем бодрящий, очищенный воздух… и мы склонны остаться здесь на долгое время, чтобы порывы ветра проносились сквозь пас, как сквозь безлистые деревья, заставляя нас привыкать к суровой зиме; мы словно надеемся таким образом обрести ту чистую и несокрушимую силу, которая будет поддерживать нас во все времена года».
Сидней осторожно и чуть-чуть вызывающе отбирает у него книгу, захлопывает и ставит на полку, потом снова садится и глядит в пространство.
Уолли. Ладно, а как насчет прочего у Торо, дружище Сидней? Что скажешь о высоком общественном сознании Торо, того Торо, который однажды стоял за решеткой тюремного окна, когда святой из святых мистер Ральф Уолдо Эмерсон, проходя мимо, спросил: «Генри, как вы оказались там, внутри?» А Торо, который попал «внутрь» за протест против зла тех времен, поглядел на него и сказал: «Нет, это вы ответьте, как вы оказались снаружи?»
Айрис, слишком хорошо зная Сиднея и чувствуя, к чему идет дело, начинает тихонько напевать «Боевой гимн республики».
Сидней. Прекрати.
Элтон (хладнокровно нанося смертельный удар). Почему, Сид? Она права… Уолли, перестань молоть чушь! Не распускайся, старик. Ты «млеешь»! Ты «преклоняешься перед человеческим духом»! Ты «выставляешь напоказ свои чувства». Разве ты не знаешь, Уолли, что «читателям» (указывает на Айрис) «этого не нужно». Что огромной «темной массе» (указывает на окно) «этого не нужно». Больше того, выдохшийся мятежник (указывает на Сиднея) не может себе этого позволить Так что не трать силы, Уолли: он оплакивает свое отрочество. Уйдем, пока он не всучил тебе полторы сотни бокалов. (Встает.)
Сидней (уязвленный). Ну и убирайся к черту!.. Иоанн Креститель! (Бросается на колени и, раскинув руки, медленно и точно изображает низкий восточный поклон.) Бог да благословит твою христо-спасительскую душу! (Помахивая поднятыми вверх ладонями, заунывно тянет «а-а-а», но постепенно стихает, так как Элтон стоит над ним непреклонно.)
Элтон. Тихо, тихо, малый, не надо принимать это так близко к сердцу. Что за чувствительность, в самом деле — еще, чего доброго, и нюни распустишь. В конце концов, что особенного? Всего-навсего мальчишка. Паршивый мальчонка семнадцати лет. (С жестокой небрежностью.) Что он там у тебя делал в «Серебряном кинжале» — пол подметал, что ли, этот… как его?..
Сидней (тихо). Сэл Перетти.
Элтон. Ах да, Сэл Перетти.
Сидней. Я сделал все, что мог…
Айрис (она взбешена). Да, ты взял его на работу — и ты не можешь нести ответственность за каждого мальчишку, который является с улицы!
Сидней. Я хотел помочь ему.
Айрис уходит в кухню.
Элтон. Пошли, Уолли, зря теряем время. (Тащит за собой Уолли.) Уолли (в дверях). Я на тебя рассчитываю, Сид.
Сидней. Напрасно.
Они выходят. Сидней молча сидит у чертежной доски. Затем бредет к бокалам. Ставит одну ногу на проволочные сетки; взгляд его падает на брошенный плакат. Он берет подбородок в горсть.
(Размышляя.) Айрис… как ты думаешь, согласится мой братец Мэнни поддержать кандидата-реформатора, если я подарю ему полторы сотни целеньких ресторанных бокалов?
Айрис (выскакивает из кухни с пучком мокрого салата в руках), Сидней, клянусь небом, я тебя отравлю!
Затемнение
Картина вторая
На следующей неделе. Сумерки. Сцена затемнена, и снова слышны раздраженные голоса.
Макс (густым, сочным, раскатистым голосом). Иди ты со своим Микеланджело! Заладил, как попугай. Сейчас начнешь…
Элтон. Да, начну. Чем обобщеннее мысль, тем…
Сцена освещается. Элтон и Макс в квартире Брустайна. Повсюду разложены беспредметные этюды Макса — они-то и вызвали ожесточенный спор. Макс — первостатейный оригинал: средних лет, коренастый, громкоголосый, короткие с проседью волосы решительно начесаны на лоб, на нем сандалии, запачканные краской джинсы, черный свитер с высоким воротом; на лице — обида.
Макс. Твоя беда в том, что ты все понимаешь буквально. Родился буквалистом и умрешь буквалистом.
Элтон. Я хочу сказать, что процесс разложения не зашел так далеко, понимаешь? Больное искусство — так, значит, оно непременно глубокое? Нет, дорогой, это чересчур просто. Смерть — чертовски легкий ответ. Хаос и того легче. И когда ты утверждаешь, что это мера всего сущего…
Макс (делая грубый жест). Иди-ка знаешь куда… Ни черта ты пе понимаешь — разве что рекламные лубки.
Элтон. Какие рекламные лубки? Леонардо это что, лубок?
Макс (в ярости стуча по столу). Так я и знал! Опять за свое, опять об этом паскудном Возрождении!
Входит Сидней, неся большой плакат.
Сидней. Вот, принес.
Элтон. Здорово! Давай повесим, Я уже и гвозди вбил.
Берется за край полотнища, и они вместе разворачивают его. Там надпись:
РАСЧИСТИМ КОНЮШНИ РАЙОННОЙ ПОЛИТИКИ.
ПОКОНЧИМ С БОССАМИ.
ГОЛОСУЙТЕ ЗА РЕФОРМЫ.
Они идут к окну и вешают полотнище надписью на улицу.
Сидней. Ну, теперь за работу.
Сидней садится за свой стол, Элтон рядом с ним. Макс с кротким видом усаживается поодаль; герой дня, он подождет, пока его призовут.
Ну что ж, хотя клише с названием газеты и новое, первая полоса почти не меняется. На второй полосе — дискуссии и мелкие материалы… Третья — интервью, ну и всякое такое. Четвертая — письма читателей и несколько иллюстраций, подобающих еженедельнику.
Элтон (подмигивая с победным видом). И редакционные статьи.
Сидней (отмахивается: разве кто возражал? Потом, засмеявшись). Да, и редакционные статьи. На пятой полосе и на шестой — балет, кино. Кстати, мне не правится Дэн Уоллес, может быть, пригласим Поля Рассо. Он хорошо пишет.
