разряду приподняли, сто рубликов по новой тарифной сетке, а мы и с жильем поможем, койку обеспечим в общежитии, и талоны на усиленное питание в городскую кооперативную столовую выдадим, как герою революционной войны. И дрова на зиму за счет города.
— Десять червонцев, говоришь?
— Как есть десять, — закивал головой толстяк. — Соглашайся, товарищ. От Москвы близко, а еще в нашем городе трамвай ходит, небось, видел уже, и театр есть, и даже синематограф. От профсоюза контрамарки будут, если ты это дело любишь. И люди тут знаменитые бывают, артисты там, писатели, город у нас хороший и быстро развивается, не то что при царизме дыра дырой был.
Травин для приличия подумал, потом кивнул.
— Эх, ладно, — сказал он. — Только из любви к синематографу и уважения к тебе, товарищ Карпенко, как по имени-отчеству тебя?
И вопросительно посмотрел на начальника кабинета.
— Исидор Иванович, — представился тот.
— Из уважения к тебе, Исидор Иванович, соглашусь. Ну и дрова тоже не лишними будут.
Тут дело завертелось. Прибежала машинистка Люба, выслушала указания начальства, быстренько напечатала приказ, на который зампредседателя поставил широкий росчерк, приложила к приказу синюю печать с гербом, и Травин почти стал полноправным членом местной бюрократии.
— Это совсем рядом, — Люба вызвалась проводить Сергея до нового места работы. — Наш исполком на Советской улице стоит, а ваш, товарищ Травин, коммунхоз — тридцать четвертый по улице Третьего Интернационала. Так-то он к наркомату внутренних дел относится, но и к исполкому тоже, до сих пор не могут решить, кто за что отвечает. Там начальником товарищ Кац Лев Аверьянович, так он сейчас на месте, я уже узнала.
— Так не пойдет, — Травин решительно махнул рукой, чуть было не пропустив девушку вперед, по старой привычке, но вовремя спохватившись. — Что ты меня на «вы» называешь? Я что, старик какой? «Ты» и Сергей, запомнила?
Машинистка неуверенно кивнула. Они вышли на улицу.
— И чтоб мне без этих выканий буржуазных. На мотоцикле каталась?
— Это ваш, то есть твой? — пролепетала Люба, глядя на иноземное чудо широко раскрыв глаза.
— Да, — коротко ответил Травин. — Емеля, докладывай, были происшествия?
— Нет, товарищ командир, — пацан уже освоился, даже очки натянул на глаза.
— Тогда, Любань, постой здесь и никуда не уходи, я на секунду.
Сергей оседлал железного коня, завел, выпустив в немногочисленных зрителей клуб сизого дыма, прокатил Емелю на багажнике до вокзала и обратно. Потом ссадил пацана на землю — тот сразу как будто выше ростом стал и важно что-то начал объяснять приятелям. Травин улыбнулся, похлопал по сиденью рукой.
— Люба, прошу.
— Ой, — сказала машинистка, — может, я лучше пешком, тут два шага всего?
— Нет, никаких пешком. Не бойся, держись за меня крепче.
Девушка так и поступила, обняла кавалера руками, прижалась всем телом, якобы от страха, а потом и вправду от страха, когда мотоцикл тронулся и с ревом промчался шестьсот с небольшим метров до коммунхоза.
Напротив двухэтажного здания из красного кирпича, дореволюционной постройки, в котором раньше жил купец третьей гильдии Веселкин, сгинувший в годы пролетарской диктатуры вместе со всей своей семьей, а теперь занятого коммунхозотделом, располагалась артельная чайная, открытая, как определялось декретом местного Совета, с раннего утра и до десяти вечера, чтобы пролетарий мог и перед работой поесть, и после нее культурно отдохнуть. Днем в чайной посетителей было раз-два и обчелся, работный люд собирался под вечер, выпить и закусить, а те, кто тунеядствовал, в основном еще спали или похмелялись дома, без лишних завистливых глаз.
За пустым столиком, вытащенным прямо на улицу, сидели двое парней, оба в рубахах навыпуск, парусиновых штанах и сандалиях фабрики «Скороход» на босу ногу. Один — рыжий, худощавый, невысокого роста — с тонким неприятным лицом, курил папиросу, второй — рослый, полноватый, с короткими русыми волосами и носом картошкой — просто развалился на стуле, подставив лицо солнечным лучам.
— Что за фраерок залетный на лисапеде нарисовался? — спросил рыжий. — Пришлый какой?
— Не знаю, — русоволосый засопел. — Гляди-ка, с ним Любка Акимкина, сеструха Сеньки Рябого. Вот ведь стыда у шалавы нет, прижалась и держится. Никак новый хахаль ейный.
— Может, и хахаль, только навряд ли, уж больно скорое знакомство у них получается. А ну, Весло, метнись-ка, дождись, если выйдет одна, и разузнай у нее, что и как.
Весло тяжело поднялся, незаметно, как ему показалось, кинул недобрый взгляд на рыжего и потопал к коммунхозу.
В отличие от сонного исполкома, в отделе коммунального хозяйства кипела работа. Многочисленные сотрудники в пиджаках и без сновали из кабинета в кабинет с пачками бумаг. Один до такой степени был увлечен бюрократической ношей, что прямо головой врезался в Травина, удивился препятствию, кое-как обошел, пританцовывая на цыпочках, и тут же помчался дальше.
Строгая секретарша в большом зале, откуда вели в отдельные комнаты пять дверей, рассортировывала посетителей по одной ей понятной схеме. Мельком взглянув на подписанную бумажку, она тут же выхватила ее из рук Любы и скрылась за второй дверью слева, с солидной бронзовой табличкой. Через секунду выскочила, строго кивнула и тут же занялась другими делами.
В кабинете, где обитало руководство коммунхоза, было накурено. Сизые клубы дыма занимали практически весь объем помещения, плавая то сгущавшимися, то расходившимися облаками, они переливались в лучах солнца, бившего в окна, обволакивали посетителей и душили их в своих объятьях. Приятно душили, запах английского табака Травин вдохнул полной грудью, а вот исполкомовская машинистка расчихалась и попыталась руками отогнать от себя местную атмосферу.
Лев Аверьянович Кац, пожилой мужчина с грустным носом и курчавой седой шевелюрой, куривший трубку, нового сотрудника встретил равнодушно.
— По направлению товарищ пришел? — спросил он отчего-то не у самого Травина, а у Любы.
Та кивнула, Сергею показалось, что Каца она недолюбливала.
— Карпенко мне позвонил уже. Телефонную линию ему провели прошлой осенью, таки он никак не наиграется. Вы, товарищ, присаживайтесь, — начкоммунхозотдела кивнул на стул, повертел в руках приказ и бумагу из Мосгубисполкома, — а вы, гражданочка машинистка третьего разряда, свободны, дальше мы с товарищем Травиным сами как-нибудь, без посторонних.
Люба фыркнула и с гордо выпрямленной спиной вышла. Дверью хлопнула, распугав клубы дыма.
— Пропесочат меня на комсоставе, — грустно хмыкнул Кац. — Нарисуют опять бюрократом, на мещанское прошлое надавят, в партком нажалуются. Никак не дойдет до них, что работать — это не только собрания устраивать и строем под песни маршировать. Так что, товарищ Травин, Москва таки вам не по душе пришлась?
— Так получилось, — Сергей развел руками. — Послан в уезд укрепить хозяйственный актив.
— Ну да, ну да, дело мы ваше запросим в вышестоящей организации, но раз
