А дикаря ли? Она задумалась.
Несмотря на все трудности сегодняшнего дня, сон не мог пересилить ее возбуждения. Когда Рамбай открыл глаза, Ливьен все в той же позе сидела перед ним. Сразу, только заметив, что он проснулся, спросила:
— Откуда ты знаешь язык маака?
— Меня учила мама, — ответил он и сел.
— В Городе?
— Нет, в лесу. Вот она. — Он сунул руку в незаметную щель под ворсом пола и, бережно достав оттуда кусок высохшей светлой коры, подал его Ливьен. На коре чем-то черным неумело и схематично был нацарапан контур фигуры бабочки.
— Мама была красивая самка, — полувопросительно сказал он, явно ожидая от Ливьен подтверждения.
Но на нее рисунок впечатления не произвел, и она вернула его с неопределенным кивком.
Рамбай благоговейно коснулся коры губами и запихал ее обратно в щель.
— А как вы здесь оказались?
— Мама убежала из Города. И принесла сюда меня. Рамбай был еще личинкой.
— Почему ты называешь себя то «я», то «Рамбай»?
— Потому что я — Рамбай, — он для убедительности выпучил глаза и пошлепал себя ладонью по груди. Но потом честно признался: — Рамбай не понял твой вопрос.
— У нас о себе всегда говорят «я», — попыталась объяснить Ливьен, — и никогда не называют себя по имени.
— А-а, — понимающе кивнул он. — В языке маака есть слово «я», в языке племени — нет.
Ясно: дикари не пользуются личными местоимениями, вот он и сбивается на их лексику.
— А почему твоя мама сбежала в лес? Она нарушила закон и боялась наказания?
— Нет, мама была хорошая. Она… как объяснить?.. — он в затруднении скривил губы. — Рамбай помнит, что она говорила, но не понимает… — он беспомощно развел руками.
— А что она говорила?
— Что не хотела, чтобы из Рамбая сделали думателя.
— Что? — сказанное им не укладывалось в ее голове.
— Мама говорила, что слишком любила меня. И не хотела, чтобы из меня сделали думателя. — Повторил он. — Рамбай не знает, что это значит. А это у тебя что? — он коснулся рукой ее диадемы.
— Так, — уклончиво покачала она головой. В конце концов это — единственная связь с цивилизованным миром, которая осталась в ее распоряжении. — Украшение.
Слова Рамбая о думателе повергли ее в шок. Ведь они проливали свет на многое и переворачивали все ее представления о совершенстве общественных порядков Маака.
3
Всякий был недоволен соседом своим
И покинул свое гнездо.
Но в другом лесу все вместе опять.
Разве кто-то мечтал о том?
Только ты одна осталась, о Мать.
Только ты и ушла притом.
«Книга стабильности» махаон, т. II, песнь XI; мнемотека верхнего яруса.
На первый взгляд, из того, что Ливьен узнала из беседы с Рамбаем, уклад жизни племени ураний показался ей простым и бесхитростным. Взрослые самки занимались хозяйством и учили тому же молодых, самцы — охотились, параллельно так же занимаясь обучением. Самец имел столько жен, сколько хотел и мог прокормить.
Первые часы, проведенные в гнезде Рамбая, она была так обеспокоена взаимоотношениями с ним, что многое пропускала мимо ушей. Но очень скоро и словами, и поведением он сумел убедить ее, что форсировать события не собирается. И она с облегчением предалась расспросам. Чем больше она узнавала, тем яснее ей становилось, что все не так просто.
Такими ли уж «угнетенными» были самки племени, если по его законам могли воспользоваться правом «развода»? Именно самка, прожив с самцом, который ее выбрал, обязательный срок — один детородный сезон — могла в любой момент безнаказанно уйти от него. Не отпустить или преследовать ее — преступление, наказуемое изгнанием самца из племени. Ушедшую от мужа самку мог взять в жены любой другой самец, и она должна была подчиниться — опять, минимум, на один сезон.
Самец же, взяв жену, уже не мог без ее согласия отказаться от нее. Как бы ни был он ею недоволен, он должен был содержать и терпеть ее столько, сколько она пожелает. Если же он, пытаясь спровоцировать самку на уход, начинал дурно с ней обращаться, по повелению вождя он наказывался — сперва публичным сечением, повторно — подрезанием крыльев, а в третий раз — смертью…
Верховная власть в племени принадлежала вождю. Такая ли уж эта власть неограниченная, если вождь остается на своем посту лишь до тех пор, пока превосходит всех прочих самцов в силе, ловкости и плодовитости? (Отсюда, кстати, желание Рамбая во что бы то ни стало иметь потомство.)
Если учесть, что Ливьен не имела информации, кто конкретно правит ее Городом, дикарская «диктатура вождя» показалась ей, пожалуй, даже «демократичнее», чем форма правления ее собственного народа.
Первым делом Рамбай слетал куда-то и, принеся сосуд из ореховой скорлупы, залил трещину на крыле Ливьен его содержимым — тягучим соком каучука. Сок быстро затвердел, и теперь она снова могла летать, но не могла сложить крылья, что было довольно неудобно. В Городе ее вылечили бы более эффективно, но секретом искусственной регенерации дикари пока не владели. Однако со временем крыло срастется и само.
Затем Рамбай дал ей костяную иглу с буроватой грубой нитью клещевинного шелкопряда, и Ливьен кое-как починила обмундирование.
Вернув ей способность летать, Рамбай вновь не предпринял никаких серьезных мер, которые могли бы предотвратить ее побег. Он только попросил ее произнести вслух: «Ливьен никогда не покинет тебя, Рамбай, без твоего разрешения». Глупо? Как сказать. Произнеся эту фразу, она поняла, что действительно никогда не нарушит эту клятву.
Урании, в отличие от цивилизованных бабочек, ведут ночной образ жизни. Потому еще Рамбай так обрадовался встрече с Ливьен, что именно нынешней ночью должен был состояться ежесезонный Праздник Соития, а он уже отчаялся найти самку, способную понести от него. Именно сегодня ночью Рамбай собрался вести Ливьен к Большому Костру, чтобы представить ее вождю и публично объявить своей женой. Он сообщил ей об этом до обидного легко, как о решенном деле, но Ливьен, зная теперь его удивительно добродушный нрав, решила не упорствовать. Только уточнила:
— Я правильно поняла: то, что я официально буду названа твоей женой, ни к чему меня не обязывает?
Рамбай поуточнял значения слов «официально» и «обязывает», а потом подтвердил:
— Ты должна будешь сезон прожить в моем гнезде. А позволишь ли ты мне оплодотворить себя, зависит от твоей воли.
Натурализм его ответа слегка покоробил ее, но само положение вполне устраивало. В конце концов, она была спасена от гибели в пасти кота и от изнасилования, и капризничать в ее положении было по меньшей мере некорректно. Она только спросила полуутвердительно:
— У тебя уже были жены?
— Да. Сначала — три, и потом, когда они ушли, еще одна… самка. И больше Рамбай никого не приводил в гнездо.
— Почему они уходили?
Рамбай нахмурился, но, помолчав, ответил:
— Они не могли зачать от моего семени. Я еще не понимал этого и, достигнув зрелости, взял сразу трех жен. Я мог прокормить их. Рамбай — лучший охотник.
Настроение у него явно испортилось, и Ливьен пожурила себя за бестактность. Но любопытство опять пересилило:
— Зачем же ты взял потом еще одну?
Он отвечал неохотно:
— Вайла была самой красивой девушкой племени. Она целый сезон тайно приходила ко мне и просила взять ее. Она хотела в мужья только Рамбая. Другие самцы знали это и не брали ее: она была бы им плохой женой. Вайла плакала и говорила, что сможет зачать от меня. Она очень этого хотела. Но этого не случилось.
Рамбай замолчал, отвернулся и уставился в стену. Ливьен прикусила язык. Ей очень хотелось узнать, куда же делась красавица Вайла, но она удержалась и не стала бередить явно не зажившую еще рану.
Конечно же она не собиралась прозябать здесь весь «детородный сезон». План ее был таков: пожить тут еще два-три дня, укрепить свою дружбу с Рамбаем, а затем — уговорить его отправиться вместе с ней на поиски экспедиционного каравана (справиться с этой задачей в одиночку она вряд ли смогла бы).
Такой поворот был тем более вероятным, что не только она расспрашивала Рамбая, но и он проявил живейший интерес к «Городу мамы». Ливьен рассказывала ему о хитинопластовых тоннелях улиц, переполненных весельем и случайными встречами, где для полета даже не нужно двигать крыльями, а следует лишь подняться к потолку, и поток искусственного ветра сам донесет тебя туда, куда нужно. Рассказывала о сферических парфюм-галереях, где сливки общества предавались наслаждению дегустации самых утонченных ароматов. Рассказывала и об инкубаторах, в которых не гибнет ни одна личинка, проходя путь от гусеницы и куколки до полноценной бабочки…
Правда, все это она и сама помнила уже не слишком хорошо, все это относилось к довоенному времени. И она рассказывала ему о сейсмических, электростатических и термитных минах махаонов, о нашествиях зараженных бешенством лесных клопов, об искровых автоматах и о кладбищах личинок…
