Но думать о работе не хотелось. Она проецировала в памяти лица, лица, лица, разгромленные квартиры и, что самое страшное, трупы людей. И этой ночью он вспоминал молодость. Дачу в поселке Раздоры, нагретый металл велосипедного руля, солнце, пробившееся сквозь ели. И Нину он вспоминал, тоненькую, с золотыми волосами, с милой родинкой на верхней губе. Они порознь шли к лесу у Москвы-реки, а там уже, обнявшись, гуляли вдоль берега, не страшась встретить знакомых. Жизнь развела их. И уже в армии он с горечью и тоской вспоминал о ней, читал редкие письма, которые потом кончились вообще.
Потом у него были еще утраты, потери. И случалось это по-разному, в основном по его вине. Когда от невнимания, а когда просто он был не один из многих, а из многих один. Но все же ближе к старости почему-то обостренно воспринималась именно та, первая утрата. И все воспоминания из этого далека были нежны и прекрасны.
Вадим задремал, сидя на широком подоконнике. День обещал быть нежарким, тучи плотно закупорили небо, грозясь утренним дождем. Он не видел этого. Утро принесло свежесть и прохладу. Ветер залетал в комнату, гладя его по лицу. Вадим спал, улыбаясь, словно вернувшись в свою молодость.
Из открытого окна «Веселые ребята» голосами, усиленными стереофонией, дружно грянули:
Ну, что мне делать,Я жених иль не жених,Ведь мне жениться на тебе,А не на них…
Молодой инспектор розыска из 60-го отделения Саша Крылов подхватил мелодию, замурлыкал слова и пошел в такт песне. Тоненький, широкоплечий, в затейливой рубашке с погончиками, плотно обтянутый вельветом джинсов.
Вадим усмехнулся, глядя, как он пританцовывает на ходу, весело улыбаясь утру, машинам, домам, деревьям.
– Разве это опер? – мрачно пробурчал Фомин.
Старший инспектор по особо важным делам управления, он в любую погоду носил темный костюм фабрики «Большевичка», тугую крахмальную рубашку и серый форменный галстук-самовяз.
– Ну какой он опер, – продолжал Фомин, – ни виду, ни солидности, дурь одна.
– Хороший он опер, сиречь инспектор, – заступился за Крылова замотделения по розыску капитан Симаков, – очень хороший, между прочим, это он Буню Сальникова заловил, а вы его всем управлением год искали.
Фомин вытер платком лысую, похожую на бильярдный шар голову, неодобрительно покосился на клетчатый пиджак капитана и угрюмо засопел. Его душа требовала порядка. Иногда Вадиму казалось, что по утрам Павел Степанович вывешивает в квартире приказ, кому в чем идти на работу.
– Ну вот, пришли, – сказал Симаков.
Двухэтажный особняк стоял в глубине двора. На фасаде сиротливо висела пустая люлька реставраторов.
– Я работы временно прекратил, – сказал Симаков.
– Разумно… – заметил майор Калугин, специалист по антиквариату. Невысокий, плотный, в очках с тонкой золотой оправой, он на секунду приостановился, оглядывая разрушенную лепнину на фасаде здания.
Вадим остановился, привычно фиксируя глазами двор, заваленный строительным мусором, ржавые лебедки, какое- то хитроумное устройство, похожее на большой краскопульт, стены дома, покрытые лишаями шпаклевки.
На крыльце сидели трое в спецовках, заляпанных краской. Один из них, молодой, бородатый, с синими веселыми глазами, встал, бросил сигарету, подошел к Симакову:
– Ну что, товарищ капитан, когда начнем работу? Мы же подряд взяли, у нас сроки.
– Ах, Славский, Славский, тут человек умер, а вы сроки, – Симаков посмотрел на него, – нехорошо.
– Возможно, но смерть этого алкаша не должна отражаться на нашем заработке.
– Вот, Вадим Николаевич, рекомендую, – Симаков повернулся к Орлову, – Славский Сергей Викторович. Художник-реставратор, он же бригадир. Вроде как шабашник.
Славский улыбнулся:
– Ах, капитан, капитан. Вы же милиция, правоведы. Вам должно быть известно, что мы, реставраторы, имеем право заключать договора с подрядными организациями.
– Известно, мне все известно.
– Простите, Сергей Викторович, – вмешался в разговор Вадим, – вы, кажется, первый обнаружили кражу?
– Да.
– Расскажите.
– Все зафиксировано в протоколе.
Протокол допроса свидетеля
«Я, инспектор уголовного розыска 60-го отделения милиции г. Москвы лейтенант Крылов, допросил в качестве свидетеля гражданина Славского Сергея Викторовича, 1941 года рождения, беспартийного, ранее несудимого, уроженца г. Москвы, холостого, члена группового Комитета художников-графиков, проживающего по адресу: Москва, Красноармейская, д. 5, кв. 144. Об ответственности по статье 181 УК РСФСР предупрежден.
Предупреждаю вас, гражданин Славский, что допрос будет производиться при магнитофонной записи.
Крылов. Гражданин Славский, в какое время вы пришли на работу?
Славский. Я прихожу раньше всех, за полчаса до восьми, чтобы подготовить рабочее место.
Крылов. Милицию вызывали вы?
Славский. Да.
Крылов. Почему?
Славский. Я увидел сломанный замок.
Крылов. Расскажите подробнее.
Славский. Ключи были только у меня. Я же и опечатывал дверь. Утром 14 августа я увидел, что замок взломан, а дверь открыта.
Крылов. Вы входили в помещение?
Славский. Нет. Я побежал во флигель к сторожу, но разбудить его не смог, он был абсолютно пьян. Я из автомата вызвал милицию.
Крылов. Когда вы вошли к сторожу Кирееву, что вы увидели?
Славский. Сначала запах отвратительный почувствовал, перегара, пота, прокисшей еды. В комнате, на топчане, спал Киреев, окно было закрыто, на столе стояла бутылка водки «Лимонной», ноль семьдесят пять. Я еще удивился. Сторож был ханыга, обыкновенный алкаш – и вдруг «Лимонная». Я начал будить, а он только мычал.
Крылов. Киреев пил?
Славский. Да. Целый день шатался по объекту, выпрашивал рубли, бутылки из-под кефира воровал. Ханыга.
Крылов. Вы не обратили внимания, кто-нибудь из посторонних приходил к Кирееву?
Славский. Конечно, приходили. Особенно в конце рабочего дня. Приносили выпивку. Утром тоже открывался «клуб пытливой мысли».
Крылов. Как это понимать?
Славский. Алкаши местные раненько прибегали, находились в рассуждении, где достать опохмелиться.
Крылов. Кто конкретно?
Славский. Я их знаю визуально. Помню, что одного называли Хоттабыч.
Крылов. Как он выглядит?
Славский. Выше среднего роста, лысый, лицо опухшее, все приговаривает: «Трахти-бидахти-бидухтибидах». Так в повести Лагина говорит старик Хоттабыч.
Крылов. Сторожа разбудить вам не удалось. Что вы делали потом?
Славский. Пошел встречать вас».
– Я читал ваши показания, – Вадим присел на штабель досок, – знакомился с протоколом осмотра места происшествия. Но мне бы хотелось поговорить с вами без протокола.
Славский достал сигарету, размял ее, посмотрел на Вадима:
– По-моему, я сказал все.
– Конечно. Но меня интересуют детали. Мелочи. Вот вы подошли к взломанной двери. Что вы увидели?
– Я уже говорил.
– А если бы вы захотели нарисовать это, как бы вы поступили?
Славский закурил. Посмотрел на опечатанную дверь, потом на Вадима:
– Видимо, вы хотите, чтобы я реставрировал место происшествия.
– Нет, это уже поздно. Просто подумайте, за что бы вы зацепились в первую очередь.
– Сначала давайте оговорим, как бы я назвал эту картину. «Кража», «Взлом», «Преступление»?
– Вы творец, вам и карты в руки.
– Знаете, чепуха, конечно, но я люблю хорошие часы и хороший табак. И почему-то всегда на это обращаю внимание.
– Поэтому вы так и смотрели на мои часы.
– У вас хорошие «Сейко-5 Актус».
– Правильно.
– Курите вы американский «Кэмел», без фильтра, он продается в ЦДЛ, ресторане аэровокзала и в «Узбекистане». Правильно?
– Да. А вы курите «Житан». Сигареты французские, в продаже их нет.
– Тоже правильно. Мне их присылает сестра. Она замужем за работником торгпредства, живет в Париже.
– Так что же все-таки поразило вас?
– Понимаете… – Славский вытащил из пачки новую сигарету. – Я, пожалуй, бы нарисовал ночь, силуэт женщины у машины и огонек сигареты.
– Но почему женщины?
– Не знаю, но что-то заставляет меня это сделать.
К ним подошел Калугин:
– Вадим Николаевич, будете осматривать особняк?
– А смысл есть?
– Ассоциативный ряд.
– Пожалуй. Вы, Сергей Викторович, проводите нас?
– Конечно. Я сам еще там не был.
– Почему?
– Ваших коллег водил мой реставратор, Коля Ларионов. Я расстроился очень.
Калугин внимательно и быстро посмотрел на Славского.
Не простой был это взгляд. Ох не простой!
И Вадим заметил его. Заметил и учел.
Симаков стоял в вестибюле особняка и о чем-то спорил с Фоминым. Он тыкал ему пальцем в грудь, возмущенно всплескивал руками.
