Читаем без скачивания Мы из Коршуна - Агния Кузнецова (Маркова)

– Верно, – затянувшись цигаркой, сказал он. – Тот старик из-за бельма приметный. Живет на набережной, это точно, потому он при мне про рыбалку поминал. Говорил, от его дома до реки – рукой подать.

Так же, как и Еремеевна, Веселков живо заинтересовался поисками школьников.

– Кабы не на работу, сам с вами пошел бы. Ну, а на досуге, может, забежите, расскажете, как все будет?

Попрощались с Веселковым, пошли по направлению к набережной. Хотели свернуть в переулок, но вдруг услышали, что их кто-то окликает:

– Эй, ребята, постойте!

По дороге, припадая на правую ногу, в распахнутом пальто ковыляла Еремеевна. Ваня побежал ей навстречу.

– Вы уж назад как пойдете, загляните ко мне, обскажите, что и как, – с придыханием произнесла она.

– Обязательно зайдем, – широко улыбаясь, обещал Ваня.

Саша остановилась, поджидая Ваню, а Вера, помахивая подобранным где-то прутом, шла далеко впереди, напевая и думая о чем-то своем.

Ваня подошел к Саше.

– Так почему же человек одинок? – спросил он, приостанавливаясь и сверху вниз внимательно глядя на ее лицо с коротким, немного вздернутым носиком, с чуть уловимыми, изменчивыми красками на щеках: то ли от смущения, то ли от радости.

С тех пор как Саша бросила эту фразу, прошла долгая ночь и утро. Но Саша сейчас же вспомнила свои слова и удивилась, что Ваня не забыл их. Удивилась, потому что была еще слишком молода и неопытна, чтобы понять, что вот такие невзначай брошенные фразы запоминает только истинный друг, тот, кого интересует каждое ее слово, всякое движение души, любой оттенок настроения.

– Ты и Вера не поняли меня. И никто не понимает, не хочет, чтобы я стала артисткой. Я говорила от души, а ты и Вера смеялись…

– Сашенька, – растерянно сказал Ваня, – честное слово…

Но тут они поравнялись с Верой. Она сказала:

– Вот набережная. И совсем небольшая. Можно обойти все дворы.

Вера взглянула на Ваню, на Сашу, заметила ее пылающие щеки и поняла: у них что-то случилось.

Старик с бельмом на глазу неожиданно отыскался безо всяких трудностей. Он в это раннее утро рыбачил на Оби. Сидел на бревне, закинув удочку в воду, неподвижно и напряженно приглядываясь к поплавку.

Вера подошла к нему слева.

– Доброе утро, дедушка, – вежливо, но громко сказала она, стараясь заглянуть ему в лицо и увидеть бельмо. Но старик, не отрывая взгляда от поплавка, зашикал, зашипел, замотал головой.

Вера отступила и, собравшись с духом, заглянула в лицо старика с правой стороны. Он смерил наглую девчонку злым взглядом, и та опять отскочила, но уже обрадованная: правый глаз старика покрывало бельмо.

Решили подождать, пока старик закончит свое занятие, и все трое уселись под яром на бревне. Сидели и не сводили глаз с маленького поплавка, спокойно лежавшего на воде. Рыбалка была неудачной. Несколько раз старик проворно вытаскивал из воды удочку, но рыбы на крючке не было.

Очень хотелось есть, клонило в сон, и Ваня не выдержал:

– Пойду попробую поговорить.

Он нерешительно подошел к старику.

– Что, дедушка, не клюет? – с сочувствием спросил он и тут же попятился назад: морщинистая шея старика покраснела, он угрожающе стал размахивать свободной рукой – незнакомцу следовало немедленно исчезнуть.

Еще промучились некоторое время. И тогда к старику стремительным, словно летучим шагом направилась Саша. Она подошла не со спины, а со стороны реки, лицом к лицу. Но не успела она и рта раскрыть, как старик вскочил, рывком выхватил из воды удочку, бросил ее к Сашиным ногам, пинком поддел ведро и затряс сжатыми кулаками.

– Мерзавцы! – завопил он пронзительным тенором.

Друзья бросились на выручку Саше. Вера пыталась объяснить, что они пришли по очень важному делу. Ваня убеждал, что их послал сам директор Коршунской школы. Ничего не помогало.

– Сорвали рыбалку, негодяи! И слушать не хочу!

– Мы по поводу итальянца, похороненного в тайге! – чуть не плача, выкрикнула Саша.

Старик на секунду умолк, но, видимо, страсть рыболова взяла верх над разумом, и он снова разразился потоком бранных слов. Потом схватил ведро и удочку и почти бегом кинулся на гору.

Школьники бежали за ним до самого дома. Старик захлопнул калитку перед ними и с треском задвинул засов.

Ребята, огорченные, уставшие, сели на скамейку возле калитки. Решили ждать. И как это ни удивительно, гнев у старика прошел. Спустя несколько минут он открыл створки окна, высунул лысую голову и спросил примирительным тоном:

– Ну, чего надоть-то?

Друзья рванулись к окну и заговорили разом. Хозяин дома не выдержал, вышел на улицу и присел на скамейку. Заговорил неторопливо, подбирая слова.

– Иной раз судьбина злая людей так раскидает, что и следов-то их не сыщешь. А в войну и подавно! В войну человек в такой перекрут попадал, что и в книжке не вычитаешь. Скажем, думал ли, гадал итальянец, что смерть прихватит его на чужбине и лежать костям его в сибирской глухомани?

Старик говорил раздумчиво, словно взвешивал каждое слово.

– Пожар в тайге видали? Полыхать начнет – ничем не уймешь. Все живое сожрет либо угонит на новые места. Вот и война так же! Жил себе, поживал спокойно парень в Италии. А война пришла, фашисты его хвать – и на фронт. Ружье в руки – бей русских! А парень не дурак оказался. Сердце-то чуяло, где правда-матка. Взял да и перемахнул к русским.

– Это тот самый, чья могила в тайге? – взволнованно спросил Ваня.

– Тот самый… Не думал не гадал итальянец, что судьбина занесет его в смоленские леса, в партизанский отряд. А вот занесла же!

– Ой! – воскликнула Саша и вскочила со скамейки.

– Там и встретились они с сыном Петра Федоренко – Павлушкой. И подружились парни.

Старик рассказал, что в разведку друзья ходили вместе. И случилось так, что вражеская пуля сперва нагнала итальянца. Павел его на себе приволок к партизанам и рядом свалился. В горячке не заметил, что и сам тяжело ранен. Потом вместе в госпитале лежали.

– Упросил ли Павлушка начальников или те сами порешили отпустить итальянца с ним на отдых, не ведаю. Только оба приехали на побывку в тайгу к Петру Федоренко. Вот мне Петр, отец, значит, сказывал, что мечтал итальянец, как война кончится, возвратиться в родные края. Сказывал, скучал так крепко, аж слез не совестился. Только сами знаете – не сбылась его мечта. Раны стали болеть… Болезнь скрутила, и он помер. Схоронили его тут же, возле дома Федоренки. А Павлушка на фронт вернулся. Уже из самой Германии письма писал. Когда знамя на рейхстаге вешали, самолично присутствовал, отцу все отписал. И вдруг – убили. Не в бою, а на фашистской улице, прямо из-за угла. Вот ведь судьба-лиходейка…

– Ой! – опять не сдержала Саша своего волнения.

– Ну и вот, – встрепенулся старик, – Петр Федоренко переехал в город. Старая изба его со временем развалилась, сровнялась с землей, поросла травой и мохом. От тех лет одна память осталась в тайге – могила итальянского солдата. Да и о ней кто знал, вскоре забыл.

– А вы, дедушка, итальянца видели? – спросила Вера.

– Не видел. И имени не знаю. Не до итальянца в ту пору было. Сказывал Петр, что итальянец молодой был. По-русски объяснялся с трудом… Ну, вот все, что знал, рассказал. – Старик вдруг поспешно вскочил, постучал о скамейку трубкой, вытряс пепел, сунул трубку в карман и, видимо вспомнив о неудавшейся рыбалке, сказал недобрым голосом: – Ну, а теперь ступайте, скатертью дорога!

И снова скрежетнул засов калитки, и торопливые, легкие шаги послышались уже со двора. Но сейчас же распахнулось окно, и старик поманил ребят пальцем:

– Вот было запамятовал… После войны к Петру из города кто-то приезжал. Про Павла все расспрашивал и фотографию забрал, где тот вместе с итальянцем в госпитале снимался. Сказывал, что фотографию в музее повесят…

Окно захлопнулось. Лицо старика скрылось за занавеской.

6

После того как Славка не захотел извиниться за свой проступок и убежал от Федора Алексеевича, он два дня не был на уроках. А по двору школы шатался и даже играл в футбол. На третий день нерешительно постучал в дверь директора. Заглянул в кабинет.

Федор Алексеевич стоял за столом и что-то горячо доказывал сидевшим напротив него мужчине и женщине.

– Я занят, подождите, – повысил он голос в ответ на Славкин стук.

Славка закрыл дверь, постоял, колеблясь – уйти или остаться. Он стоял один в небольшой, полупустой комнате с широким шкафом, заполненным учебными пособиями, с пустым, залитым чернилами столом.

Подошел к окну. Здесь был виден край Итальянского парка и стволы трех старых кедров, обступивших могилу.

Славка послюнил палец и стал писать на стекле: «Если бы не я, вы ничего бы не знали об итальянце…» Но эта мысль не наполнила его сердце гордостью. «Я мог бы не говорить правды, но я сказал ее, потому что презираю ложь», – написал он ниже, но и этот афоризм не принес облегчения. На душе было противно.

Наконец дверь открылась. Молча вышли посетители: низкий суетливый мужичок с красным, вспотевшим лицом и такая же маленькая женщина в платке, в расстегнутом пальто, с покрасневшими от слез глазами.