Автор не отрицал ответственности Германии за начало войны, но не без иронии замечал: «Германия, нарушитель мира, может быть названа врагом гуманизма, только если принять как данность, что довоенная ситуация в Европе была наилучшей с точки зрения гуманизма и справедливости. Но кто на земле решил, что ситуация в предвоенной Европе была безусловно идеальной и что нарушитель сложившегося положения заслуживает имени врага человечества?» Коноэ прямо говорил об «имущих» и «неимущих» державах, видя в их противоречиях основную причину конфликта: одни раньше включились в «мировое состязание» (выражение В.Я. Брюсова), а другие по разным причинам опоздали. Не слишком оригинально, если вспомнить ленинскую теорию империализма. Читал ли Коноэ Ленина? Вряд ли, но с идеями социализма он был неплохо знаком и одно время даже увлекался ими. Выводы принц, однако, делал совсем иного свойства: борьба Германии за «место под солнцем» и «жизненное пространство» была справедливой и закономерной, хотя и велась «неправильными» средствами. С окончанием войны положение в принципе не изменилось, и державы по-прежнему делятся на «имущие» и «неимущие»: первые заинтересованы в сохранении достигнутого в результате войны status quo, но вторые не могут смириться с ним. К последним он относил и Японию, которая осталась столь же «неимущей», как и до войны, когда она опоздала к «мировому состязанию».
Сегодня эти идеи едва ли могут показаться оригинальными, но не будем забывать, во-первых, когда это сказано, а во-вторых, кем. Целью жизни Коноэ было уравнивание положения Японии в мире с более удачливыми державами атлантистского блока. Он не выступал против идеи Лиги Наций, но только в том случае, если это действительно будет объединение всех стран, а не союз держав-победительниц с целью угнетения побежденных и беззащитных. Коноэ направил острие своей критики против «двойного стандарта», упрекая победителей в том, что они используют понятия о праве, справедливости, морали только для оправдания собственных действий (вспомним остроумное определение: «Международное право – это то, что нарушают другие»). Не отрицая в принципе универсально приемлемых категорий, он отказывал атлантистским державам в праве на морально-этическую монополию в послевоенном мире и предостерегал соотечественников от увлечения англо-американскими политическими лозунгами «вильсонизма», как бы заманчиво, «современно» и «прогрессивно» они ни звучали.
Коноэ нападал на нынешний «пацифизм» США и Великобритании так же решительно, как и на их прежний «беллицизм», в обоих случаях уличая их в лицемерии. Другим объектом его критики стал «экономический империализм». В первом он видел не идеализм и не стремление к защите мира, но лишь прикрытие для второго, для торговой и финансовой экспансии. Он требовал действительного равенства возможностей для всех мировых держав, потому что существование неравенства неизбежно приведет к новой мировой войне – раньше или позже. И не дай Бог, это станет судьбой Японии, как стало судьбой Германии в 1914 г. От прямого декларирования последнего вывода Коноэ воздержался, но его легко прочитать между строк статьи, написанной непосредственно перед мирной конференцией – как совет и предупреждение ей.
Эссе Коноэ была перепечатано в сборнике его статей 1936 г., когда он считался наиболее перспективным политиком Японии и самым вероятным кандидатом в премьер-министры. Это, конечно, не случайно. Биограф принца Ё. Ока резюмировал: «Мы не знаем, когда и под чьим влиянием Коноэ сформулировал позиции, нашедшие отражение в его эссе. Но убеждения, провозглашенные здесь 27-летним Коноэ, остались практически неизменными. Они особенно важны, потому что продолжали влиять на всю его дальнейшую политическую карьеру».[28]
Обладавший острым умом, молодой Коноэ чувствовал, как творцы нового мирового порядка в упоении победы сжимают пружину. Она сжималась легко, поэтому сжали ее сильно, как только могли. Но чем сильнее сжимаешь пружину, тем сильнее она потом разжимается.
Пороховой погреб
Вчитываясь в территориальные статьи Версальского и прочих «мирных» договоров, видишь сценарий всех будущих европейских конфликтов. Писали об этом немало, но в основном рассматривали проблемы порознь. Мы же пробежимся «галопом по Европам», по ее новой карте, нарисованной под руководством Андре Тардье.[29]
Почему именно он стал главным «картографом», понятно. Из членов «большой тройки» (США-Великобритания-Франция) Вильсона, гордо отказавшегося от репараций, аннексий и контрибуций, более всего занимали «моральные» вопросы, включая «искоренение тевтонского милитаризма», то есть, в переводе на язык практической политики, экономическое и политическое ослабление Германии, а также «верность обязательствам», то есть получение военных долгов с союзников, на уплату которых должны были пойти предназначенные им репарации с побежденных. Иными словами, деньги из Берлина текли в Париж, а оттуда почти сразу же в Вашингтон.[30] Ллойд Джордж более всего интересовался репарациями, настойчивое требование которых принесло ему победу на выборах, колониями и судьбой германского торгового флота. То, чего он в итоге добился, грозило Германии экономическим уничтожением. Первым против этих решений выступил знаменитый Джон Кейнс, главный экономический советник британской делегации, в знак протеста покинувший конференцию.[31] Клемансо, помимо репараций, жаждал не только максимального ослабления Германии, но и реванша за прошлые унижения. Германия должна быть уменьшена в размерах и окружена враждебными ей – союзными Франции! – странами. Так родился «санитарный кордон», который к тому же удачно отгораживал от Европы Советскую Россию.[32] Но для конкретной работы «тигр» был уже стар и поручил ее верному Тардье.
Книга Тардье «Мир», изданная через два года после договора с хвалебным предисловием «спасителя отечества» Клемансо, – восторженный гимн новому миропорядку и «отцу победы», его настойчивости и упорству в борьбе за договор. Ее любопытно сравнить с «Правдой о мирных договорах» Ллойд Джорджа, появившейся в 1938 г., когда угроза новой войны в Европе стала реальностью и когда на подписанный им договор со всех сторон указывали как на главную причину этой войны. Тональность книги бывшего британского премьера совсем иная – он оправдывается и пытается переложить ответственность на других. Да, в разработке территориальных статей он почти не участвовал и даже предупреждал о возможных опасных последствиях «передачи большого количества немцев из Германии под власть других государств»: «Народы многих из них никогда раньше не могли создать стабильных правительств для самих себя, и теперь в каждое из этих государств попадет масса немцев, требующих воссоединения со своей родиной. Предложение комиссии по польским делам о передаче 2 миллионов 100 тысяч немцев под власть народа иной религии, народа, который на протяжении всей своей истории не смог доказать, что он способен к стабильному самоуправлению, на мой взгляд, должно рано или поздно привести к новой войне на Востоке Европы» («Некоторые соображения для сведения участников конференции перед тем как будут выработаны окончательные условия», или «документ из Фонтенбло», 25 марта 1919 г.). Как в воду глядел, провидец! Клемансо пришел в неистовство и велел Тардье подготовить жесткий ответ (такую же отповедь «картограф» дал Кейнсу). Ллойд Джордж смирился, договор одобрил и подписал, а затем добился его ратификации, считая это собственным политическим успехом! [33]
Итак, возьмем карты в руки.
Эльзас и Лотарингию вернули Франции вместе со всей государственной собственностью Германии (построенные ей железные дороги и т.д.) без какой-либо компенсации. Рейх получил эти территории в 1871 г. в качестве трофея, но при согласии 4/5 населения (после Версаля их не спрашивали). «Возвращение» двух провинций десятилетиями было главным лозунгом реваншистов, среди которых особенно отличались два уроженца Лотарингии – президент Раймон Пуанкаре, прозванный в 1914 г. «Пуанкаре-война», и националистический трибун Морис Баррес. Для союзников в Лондоне и Вашингтоне Эльзас и Лотарингия были «пустым звуком»: их пришлось убеждать в важности и справедливости французских требований, пока они не попали в «14 пунктов» Вильсона. Зато парижских реваншистов активно поддерживали в России. Например, Николай Гумилев мечтал,
Чтоб англичане, не немцы,Всюду возили товары,Чтобы эльзасские детиЗубрили Гюго, не Гете.
Но в Версале Россия права голоса не имела. И чем Гете хуже Гюго?
Испокон веков и до Вестфальского мира 1648 г. обе провинции были германскими, потом стали французской территорией, но… с преобладанием немецкого языка. До войны группа эльзасских сепаратистов в рейхстаге была головной болью германского правительства; после войны они стали досаждать в палате депутатов уже французским кабинетам.
