Придерживаясь береговой полосы, на полной скорости я вел батальон по узкой дороге к Шербуру. Несмотря на то что шла война, все вокруг было удивительно прекрасным: справа перекатывались на солнце голубоватые волны, а в гавани до небес вздымались желтые клубы пламени от горящих нефтехранилищ. Орудия на внешних береговых укреплениях молчали. Нам были видны и весь город, и вся гавань. Слева выступала возвышенная часть города и просматривались внутренние укрепления. В целях безопасности мы вели наблюдение за линией берегового уступа, четко прослеживаемой на фоне голубого неба. Слева и с тыла все еще доносились звуки слабой перестрелки – там, где наш первый батальон вступил в бой и попал на минное заграждение.
Когда моя машина добралась до центра города, на открытой площади перед гаванью я увидел конную статую Наполеона. Корсиканец указывал правой рукой в сторону Англии. Тогда, как и сейчас!
В полной тишине ко мне подошел начальник шербурского гарнизона и объявил о сдаче территории, гавани и своего гарнизона. Некоторое время мы молча стояли лицом друг к другу, отдавая честь. Затем он пригласил меня в ратушу, где нас в нетерпении ожидал городской совет. Я приветствовал собравшихся краткой речью. Был составлен текст первого плаката-обращения по поводу оккупации. Потом появился генерал Роммель, весьма обеспокоенный тем, что бригада Зенгера опередила его дивизию в окружении города. Местная газета, описывая взятие Шербура, приписала моей бригаде «операцию окружения в традиционной манере германского Генерального штаба».
Оккупированную территорию предстояло очистить от противника. С полуострова пришлось отправить пешком по этапу 12 тысяч пленных.
В этот, по всему последний, день боев мне захотелось еще раз хорошо пообедать, и я отправился в отель, который, как оказалось, был реквизирован для расквартирования 120 пленных морских офицеров. Вежливо поприветствовав, их старший офицер пригласил меня в свой отдельный номер и приставил в качестве денщика очень приличного с виду матроса. Таким образом, я пообедал в одиночестве в качестве гостя моих военнопленных. День или два спустя я нанес визиты четырем адмиралам и двум генералам. Встреча была прохладной, краткой и формальной.
Далее по приказу Роммеля бригада переместилась к Валони. Теперь все хотели мира и спокойствия. В небольшой ратуше я обсуждал с мэром города обращение к населению. Эти переговоры напоминали некую театральную постановку, где я был одновременно и актером и зрителем. По одну сторону стола сидели мэр и двое его советников, а по другую я с двумя офицерами. За окном царило спокойствие жаркого летнего дня, а в помещении было прохладно, и атмосфера маленького городка навевала дремоту. Все это действительно мало отличалось от заседания городского совета в мирное время. Мэр производил впечатление пожилого господина, привыкшего к красивой жизни. Его секретарь был очень почтителен и не проявлял никакой враждебности. Если кто-то из советников выражал несогласие, мэр становился грубым и бесцеремонным. Переводя германский указ на французский язык, он абсолютно не терял своего достоинства. Это был приятный момент канцелярской работы, показавшийся некой идиллией после непрерывного наступления и звуков перестрелки. Я по возможности всячески затягивал переговоры, чтобы продлить происходящий передо мной двойной поединок мэра – с захватчиками, которых он, казалось, считал просто случайным противником, и со своими собственными инакомыслящими сотрудниками, с которыми он все более не соглашался.
Из-за серьезных проблем с отправкой пленных мы перебрались на короткое время в Сен-Ло. Затем штаб бригады переехал в Мартинсвааст.
После заключения перемирия появилась наконец возможность отдохнуть. Я уезжал из расположения бригады и медленно ехал по пустынным сельским дорогам с их бесконечными изгибами, подъемами и спусками. Живые изгороди высотой с дом закрывали, как правило, вид на все, что было по сторонам дороги. То и дело мелькали небольшие домишки, старые, как окрестные горы, они были построены из камней, собранных здесь же на полях, и окружены садами, полными цветов. Частенько дом был просто укрыт розами. Цветники перед фасадами выглядели очаровательно. Когда машина оказывалась на вершине очередного подъема, вид вдали являл сверкающие на солнце волны с белыми бурунами, а внизу виднелись бухты с желтыми пляжами и разбивающийся в длинные белые линии прибой. Преодолев еще несколько змееподобных изгибов, машина подъехала к дюнам, и вся раскинувшаяся передо мной бухта принадлежала мне одному. Бухта была настолько пустынной, что даже тени скользящей над ней чайки оказалось достаточно, чтобы я вздрогнул. Шум прибоя усиливал это ощущение одиночества. Набегающие волны заставляли меня подпрыгивать, а убегающие снова прочно ставили меня на ноги, омывая песком и белой пеной.
Иногда я выезжал на северо-восточную оконечность полуострова в Барфлер. В первый раз, 20 июня, этот город еще не был занят нашими войсками. Жители казались робкими и испуганными. Зачастую они стояли вдоль стен с поднятыми руками. Но когда я непринужденно заговаривал с ними на простом французском, они быстро оттаивали. У входа в гавань расположилась старая, открытая всем ветрам церковь. Бухта оказалась забитой рыболовецкими судами, которым не разрешалось выходить в море. Солнечный свет играл на их разноцветных парусах. Супруга хозяина гостиницы по-женски дружелюбно вела себя со всеми клиентами, будь то французские рыбаки или немецкие офицеры. Там не было идеальной чистоты, а я внутренне уже не ощущал на себе военной формы, в полной мере наслаждаясь радостью быть просто человеком среди других людей.
ДЕПАРТАМЕНТ ИЛЬ-И-ВИЛЕН
В соответствии с приказом я принял в конце концов в городе Рен управление этим департаментом. Город был заполнен беженцами, в основном теми, кто хотел вернуться в свои дома, но их приходилось останавливать, потому что им не разрешалось въезжать в прибрежную зону.
Все казармы были заполнены пленными. С помощью французских офицеров, врачей и городских чиновников все удалось, так или иначе, уладить. В импровизированном палаточном лагере под названием Шам-де-Марс содержалась смешанная группа сенегальцев и алжирцев.
На железнодорожном вокзале незадолго до прихода немцев авиабомба угодила в поезд, нагруженный взрывчаткой. Там, где он стоял, теперь зияла огромная воронка длиной несколько сотен метров и сто метров шириной. Рядом с ней стояли три или четыре состава, скрученные в бесформенную массу, а некоторые вагоны оказались выброшенными в чистое поле. Говорили, что в этих поездах погибло много английских солдат.
Силы, которые придавались администрации тыловых частей, были явно недостаточны. Войска и штабы дивизий очень неохотно занимались возникающими проблемами. Моя бригада полностью занималась охраной пленных. Под мое командование перешли чужие полки, которыми командовали люди старше меня.
Ситуация усугублялась ослаблением дисциплины в войсках, у всех, от рядового до командира батальона, было лишь одно желание – поскорее вернуться домой. Когда они спрашивали меня, как долго им предстоит оставаться здесь, я неизменно отвечал: два или три года. Обычно это вызывало недоумение, потому что все действительно считали, что война закончена или что их немедленно должны отправить в Англию, чтобы завершить ее там. Похоже, после заключения мира никто не предполагал возможности длительной оккупации.
Власти департамента занимались проблемами возвращения беженцев, обеспечения людей работой, денежного обращения, товарообмена на оккупированной территории, нехватки смазочных материалов и готовились к нормированию продуктов питания.
Каждое утро я сидел в зале для совещаний в городской ратуше. Слева от меня располагался мэр, справа – немецкий комендант района, напротив – представители городских и районных властей во главе с префектом. Последний был невысокого роста мужчина, весьма смышленый, но не выглядевший представительным. Поначалу он сделал несколько попыток сыграть на публику, возражая против повальных немецких реквизиций. Когда понял, что ничего этим не добьется, начал сотрудничать с нами, и в конце концов между ним и мной установилось тайное согласие против всех ничтожеств по обе стороны стола. Вскоре он уже сам требовал, чтобы обходились без них. Немецкий комендант жаловался, что не в состоянии уследить за ходом заседаний, которые я вел по-французски. Но при таком объеме работы у меня не было времени на этого пожилого офицера, который хотя и имел особые полномочия, но был абсолютно некомпетентен в вопросах экономики. В сопровождении префекта я объезжал также некоторые районы департамента, например промышленный центр в Фужере, где простаивало крупное обувное производство. Кроме регулярных заседаний, бывали и отдельные беседы с промышленниками, с архиепископом, а также с владельцами закрытых заведений с плохой репутацией. Большую часть времени в Рене было много работы и мало отдыха. Но как только привезли лошадей, я смог, по крайней мере, заниматься верховой ездой.
