Читаем без скачивания Мой добрый папа - Виктор Голявкин

- Ты же пьяный! - кричит ему мама.

- Сейчас я приду! - отвечает папа.

Я хочу бежать к папе. Но мама меня крепко держит за майку.

- Что он делает!!! - кричит мама.

А папа не слышит. Он ходит по кругу. Бык ходит за ним. Ест редиску. И слушает папу.

- Охота в Москву… Там зимой много снегу… А летом? Ну… летом там тоже тепло. Ну, не так, как здесь… Это верно…

Бык смотрит на папу. Редиска вся кончилась.

- Нет, - говорит папа, - ты пойми: солнце там тоже есть… но не в таком количестве…

Мне почему-то смешно даже стало. Что папа всё повторяет? Любой поймёт, даже бык. Что он всё повторяет?

Бык как заорёт! А папа его хлоп ладонью по шее. И бык замолчал.

- Тоже мне, - говорит папа, - вздумал орать! Мы все орать можем. Ты лучше послушай. Тебе человек говорит, так ты слушай… И не ори! Так и знай. Что орёшь? Тоже мне, разорался!

Бык внимательно смотрит на папу.

- Ну, что уставился? - говорит папа. - Не написал я хорошей музыки. А почему? Сам не знаю… Хотя мне всегда хотелось… И даже сейчас очень хочется! А солнце здесь есть, это верно… А там не в таком количестве…

Тут во двор входят дядя Багир, тётя Эля и кто-то ещё.

- Вай! - говорит тётя Эля.

Дядя Багир кричит:

- Бык! Смотрите!

- А, - говорит папа, - это вы!

- Осторожно! - кричит ему дядя Багир.

- Чепуха, - говорит папа, - всё чепуха…

Он бросает портфель и идёт прямо к нам.

Бык рвёт папин портфель. Летят ноты по ветру…

- Что с тобой? - Моя мама плачет. Она первый раз видит папу таким. - Что с тобой сегодня?!

- Ничего, - говорит папа, - всё Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… он меня угостил. За успех… он не просто так…

- За какой успех?!

- Ну… как то есть? - сказал папа. - Я за успех…

Папе вдруг стало плохо.

13. Очень маленькая глава

Я пошёл поглядеть виноград. Я-то знал, что он ещё зелёный. Но я хотел ещё раз поглядеть. Вдруг я вижу: бежит по дороге мальчишка, вокруг пыль столбом и жара такая, а он орёт:

- Война! Война!

Мама тоже вышла из дому. Она слышит это и мне говорит:

- Вот негодный мальчишка! Вчера тоже кричал: "Пожар! Пожар!" А никакого пожара не было.

Папе к вечеру стало лучше. Он пошёл на вокзал прогуляться. Он всегда ходил на вокзал прогуляться. Уж очень любил он вокзалы! Сядет там где-нибудь на перроне и всё сидит, отдыхает.

Вернулся он очень быстро. Мой папа вошёл и сказал одно слово:

- Война!

Он не любил говорить много слов. Такой был человек мой папа!

Мы уезжаем с дачи.

Мне очень жалко дачу. Жалко мне виноград - он ещё не поспел… Жалко мне расставаться с морем…

Но мы уезжаем.

Завтра едет на фронт наш папа. Мы будем его провожать. А сейчас мы садимся в машину. И едем в обратную сторону.

Мы едем по той же дороге. Опять еду я с папой в кузове. Но почему мне не весело? Мне даже неинтересно. Хотя еду я в том же кузове. И мне могут опять все завидовать…

- Дождь будет, - говорит папа.

- А как же мы?

- Так же, как и сейчас.

- Но ведь дождь…

- Ну и что же?

- Но мы ведь промокнем…

- Промокнем…

А небо уже совсем серое. И дождь пошёл.

Папа мой достаёт одеяло. И мы накрываемся. Мы сидим под одеялом. А дождь хлещет и хлещет на нас. Всюду льётся вода. Наши вещи, наверное, промокли…

Мы почти в темноте. Я гляжу в щёлку и вижу дождь - больше я ничего не вижу.

- Дурацкий дождь, - говорит папа, - чёрт бы его побрал…

- Плохо, - говорю, - когда едешь и ничего не видишь.

- Это верно, - говорит папа, - не очень хорошо…

- И когда дождь - тоже плохо.

- Тоже плохо, - говорит папа.

- И когда ноги мокрые.

- Тоже верно, - говорит папа.

- Ты почему мне так отвечаешь?

- Как?

- Ну, как-то скучно…

- А тебе весело?

- Нет, мне почему-то невесело.

- Потому что дождь?

- И дождь, и война. Всё вместе.

- Но мы победим? Ведь верно?

- А как же!

- Эх, - говорю, - интересно всё же! Трах-бах! - самолёты, танки…

Одеяло с нас чуть не свалилось. Папа поправил его и сказал:

- Ну, ну, ну, не махай руками.

- Тебе каску дадут? - говорю.

- Дадут, - говорит папа, - всё дадут.

- Она ведь, наверно, железная. Даже стальная. Как ты думаешь, каска стальная?

- Стальная, - говорит папа.

- Ты ходи в каске, - говорю, - раз она стальная.

- Обязательно, - говорит папа.

А дождь всё льёт и льёт.

А мы всё едем.

16. До свидания, папа!

Я, мама, Боба стоим на балконе.

Мы глядим в темноту - всё вокруг темно, в нашем городе затемнение. Там в темноте мой папа. Мы слышим папины шаги, мне кажется, я его вижу, вот он обернулся, махнул нам рукой… Он только что вышел из дому. Только что с нами простился. Он уходит всё дальше, туда, в темноту.

- До свидания, папа! - кричу я.

- До свидания, папа! - кричит Боба.

Только мама стоит с нами молча.

Я кричу в темноту:

- До свидания!

Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А он всё машет. Будто папа его увидит… …Шагов папы не слышно. Наверное, он свернул за угол. Мы с Бобой кричим:

- До свидания, папа!

Мой папа ушёл на войну.

Мы уходим с балкона.

С утра наш телефон звонит. Все спрашивают: "Уехал?" - "Вчера, - говорю, - уехал". - "На фронт?" - спрашивают. - "На фронт", - говорю. "Как жаль, - говорят, - не успели проститься!" Быстро мой папа уехал. Никто не успел с ним проститься.

Звонят и звонят. Мамы нету. Я всем отвечаю. "Как, - говорят, - уже уехал?" - "Вчера, - говорю, - уехал". - "На фронт?" - говорят. "На фронт", - говорю.

Опять звонок.

- Ваш отец дома?

- Нет, - говорю, - он уехал.

- А когда приедет?

- Не скоро.

- А куда он уехал, если это не секрет?

- Это совсем не секрет. Он на войну уехал.

- На какую войну?

- Вы что, не знаете, что сейчас война?

- Некрасиво с его стороны, некрасиво!

- Что некрасиво?

- То, что он уехал.

- Почему же некрасиво?

- Он мне должен, а сам уехал.

- Чего должен?

- Кое-что должен.

Тут я прямо растерялся. Просто не знал, что ответить. Словно папа сбежал на войну от него. Просто меня зло взяло.

- Кто, - спрашиваю, - говорит?

- Не узнал, карапуз? Ну, будь здоров!

Теперь узнал. Это дядя Гоша.

Когда меня раньше спрашивали: "Ты кого любишь?" - я отвечал: "Папу, маму и дядю Гошу".

Но это было раньше.

18. Я вижу папу

Мы с Бобой едем в поезде. Мы едем с ним в Баладжары к папе.

Всё так быстро случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я сразу не понял, кричу:

- Что вам нужно?

А он говорит:

- Мне нужен Петя.

Я кричу:

- Петя вас слушает!

А он говорит:

- Папа вас тоже слушает.

Я как заору:

- Где ты, папа?

Он говорит:

- Недалеко.

Я кричу:

- Как на фронте?

А он смеётся.

- Мы ещё, - говорит, - не на фронте. Мы по дороге на фронт. Эшелон наш пока в Баладжарах. Мы здесь пока задержались. Как там у вас? Всё в порядке?

- Конечно, - кричу, - всё в порядке!

Папа всё маму ждал. А её не было. Тогда папа сказал, что он всех нас целует, чтобы мы были дружны, чтоб я слушал маму и Боба чтоб слушал, и папа повесил трубку.

Значит, папа от нас совсем близко! То есть на первой станции. Там, наверное, пушки и танки. Целый поезд военных. Папа не был военным, когда уезжал. Он был в своей старой одежде. И пистолета у папы не было. И никакой каски не было. А сейчас он, наверное, в каске. И пистолет на боку. Поглядеть бы на папу!

Но папа сейчас в Баладжарах.

А я здесь сижу. Просто глупо, когда папа там, а я здесь. Тем более он с целым войском. Тем более он в Баладжарах. Прямо, можно сказать, совсем рядом!

Я говорю Бобе:

- Слушай, ты можешь спокойно сидеть?

- Где сидеть? - спрашивает Боба.

- Ну, ничего не трогать.

- Чего не трогать?

- Ничего, - говорю, - не хватать и не трогать, а просто сидеть, можешь ты или нет?

- Почему? - говорит Боба.

- Я к папе еду!

- И я хочу к папе, - говорит он.

- Ну тогда, - говорю, - собирайся! Быстрей! …И вот мы с ним едем в поезде. Правда, мы с ним разбили копилки - его мопса и мою кошку. Попадёт нам за это от мамы. Но зато мы купили билеты. Мы едем с настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам совсем не жалко копилок.

Очень медленно едет поезд. Ползёт еле-еле. Скорей бы! А то папа нас не дождётся. Уедет он со своим войском.

Боба заснул. Пусть спит, раз человек хочет спать.

Я смотрел в окно, а потом перестал: просто мне не до этого. Здорово, что мы сейчас едем к папе! Он, наверное, удивится, скажет: "Как это вы вдруг здесь?!" Я скажу: "Я уже вовсе не маленький. Ты мне сам говорил. В чём же дело?" Папа, когда уезжал, сказал, что я, в общем, уже вполне взрослый, поскольку война и поскольку я старший. Что уж тут нас ругать! Тут ругай не ругай, всё равно. Раз приехали.

Я стал думать про папу. Как папа мне рисовал корабли, такие замечательные, с парусами. Лучше всех кораблей была шхуна "Мария". Тут папа вовсю постарался. Ведь он плавал на этой шхуне. Он её точь-в-точь знает. "Я не художник, - говорил папа, - но я постараюсь". Он так всегда говорил, когда мне рисовал. Но лучше этой шхуны он ничего не нарисовал. Когда он рисовал её, я подумал: "Вот так не художник! Настоящий художник". Вы бы видели этот рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял на мяч. Если бы это был плохой рисунок, разве мне дали бы мяч? Ни за что бы не дали. Вот какой это был рисунок!