Общественных прав она, конечно, не имеет никаких, и в общество посторонних мужчин не показывается; но во многих других отношениях, она пользуется свободой, начиная хотя бы с того, что бессмысленного и глупого покрывала она не носит.
Хотя, говоря по правде, 50 % текинских женщин, в их же собственных интересах, не мешало бы закрывать чем-нибудь свои лица, ибо таких некрасивых физиономий редко где можно встретить. Насколько симпатичны, статны и, прямо-таки красивы мужчины-текинцы, настолько их женщины большею частью имеют отталкивающий вид. Цвет их лица какой-то желтый, причем длинные носы и острые черты создают что-то птичье. Старые текинки по своей внешности дают правдивый тип — образ Гарпии…
Многоженство у текинцев разрешается, но более одной жены, много двух, редко можно встретить.
Много красивых, я бы даже сказал, рыцарских черт проявляется у текинца. Он до самозабвения гостеприимен, честен, правдив и болезненно самолюбив. Кроме того, он в высшей степени горд. В его отношениях к русским нет ни тени унижения или подхалимства, столь свойственного сартам.
Да и между богатыми и бедными текинцами не замечается преимущества с одной и раболепства с другой стороны.
Один туземец сказал мне:
«Мы теперь народ без головы, и потому всякий текинец сам себе голова».
Все недоразумения между членами аула ведает народный суд, который руководствуется каулетом (закон о нравственности, издревле установленный, согласно народным обычаям).
Народными судьями выбираются лучшие люди, и решение их бесповоротно.
К религиозным вопросам текинец относится удивительно индифферентно, и постановления шариата для него почти пустой звук. У них даже нет официального духовенства; имам, руководящий намазом, во время намазов не является представителем Аллаха, он только заведует обрядовой стороной моления и, в случае его отсутствия, может быть заменен любым из молящихся, знающим порядок богослужения (молитвословия).
Чтоб узнать текинцев, конечно, недостаточно наблюдать их из окна асхабадской гостиницы, и потому я с радостью и благодарностью принял предложение любезного полковника Ф. Еремеева посетить текинцев в их ауле Каши, верстах в десяти от Асхабада.
И вот, 3-го января 1913 года, в три часа дня, полковник заехал за мной вместе с текинцем-переводчиком. В своем мундире туркменской милиции он так и просился на картину.
Два извозчика-молокана обещали доставить нас в аул и обратно в целости и, заехав за одной русской дамой, г-жой М. мы отправились в путь.
Впереди ехал полковник с переводчиком, а вслед за ним я с нашей спутницей. Скоро мы выехали из города в степь. Растительности кругом почти никакой. Все ближе и ближе придвигались к нам горы, окружающие Асхабад, а у подножия этих гор и лежал большой аул Каши — цель нашей поездки.
Он состоял из множества довольно просторных и прочно устроенных куполообразных юрт или, как здесь их называют, кибиток, а кругом всего аула тянулась невысокая глиняная стена.
Подъехав ближе, мы услыхали лай собак, и при въезде в самый аул, подверглись свирепому нападению штук 40–50 огромных, невероятно зверского вида псов. Эти большущие, покрытые грязно-белой шерстью сторожа употребляли невероятные усилия, чтобы как-нибудь да растерзать нас и бежали рядом по стене, стараясь прыгнуть в наш экипаж.
Собаки все время неистово лаяли, мы орали на них, спутница наша визжала и, в общем, нельзя было сказать, чтобы наш въезд в аул носил торжественный характер.
Но вот появилось несколько маленьких текинских ребят. К нашему удивлению, они без особого труда разогнали псов и, что поразительнее всего, собаки исчезли на все время нашего пребывания в ауле, так что мы их больше и не видели.
Миновав несколько улиц, мы издали еще заметили массу людей на открытой площадке и подъехали прямо туда.
Оказалось, что это была устроенная нам встреча.
Тут был старшина аула, почетные и богатые старики — так сказать, сливки общества; а жители победнее, если можно так выразиться, простокваша — стояли в сторонке, отдельной группой. Кроме того, была масса детей.
Все были одеты по-праздничному.
По свойственной людям подлой привычке втираться в высшее общество мы, выйдя из экипажей, направились сначала к группе «верхних 10000».
Старшина приветствовал нас речью, в которой выразил радость по случаю нашего приезда.
В свою очередь, мы, через переводчика, благодарили за ласковый прием (о собаках умолчали!).
Вслед за тем, мы обратили наше благосклонное внимание на обыкновенных текинских смертных и, наконец, подошли к группе детей. Но тут, при взгляде на них, мы сперва ужаснулись, а потом невольно отвернулись: почти все дети имели на лице следы каких-то ужасных язв, не то волчанки, не то проказы, а красные глаза почти у всех гноились.
Меня это крайне удивило, ибо окружающие нас текинцы, как мужчины, так и женщины, дышали, казалось, здоровьем. Из чувства деликатности, мы ничего не расспрашивали. Впоследствии популярный асхабадский врач г. Крамник объяснил мне, что у текинцев существует масса специально детских накожных болезней, но проходящих без следа, и что трахома глаз очень распространена между туземными детьми и является результатом нечистоплотности их матерей.
После того, как мы с величайшим интересом осмотрели текинцев, а они нас, мы вошли в кибитку старшины Магомет-Верди-Кульгерды, где (как выражаются благонамеренные люди) и «изволили иметь пребывание».
Кибитка была очень просторна, и хотя с нами вместе вошло еще человек двадцать почетных текинцев, тесноты все-таки не было.
(Женщины, дети и «народ» остались снаружи, на площадке.) Старшиной, разумеется, был один из более состоятельных текинцев, и кибитка его, как я уже сказал, была большая и богата убранная. Середину ее занимал очаг, вокруг которого весь пол, т. е. земля была устлана великолепными коврами. Вдоль стен тянулись диваны из больших шелковых подушек, а на стенах висело оружие и разная домашняя утварь.
В этой кибитке жил сам старшина, а жены его (счетом две) и дети помещались в другой, соседней кибитке, обстановка которой была много беднее.
Старшина предложил нам сесть, но для нас (по крайней мере, для меня) это легче было сказать, чем исполнить. Сидеть по восточному, на манер портных, для европейца очень трудно, а усесться на корточки, как сидят по целым часам текинцы, под силу разве одним индийским факирам. Я же, к сожалению, не портной и не факир, и от такого сидения у меня ноги немеют. Как бы то ни было, мы все уселись вокруг очага на коврах, но, немного погодя, я спросил себе подушку и на все остальное время устроил себе ложе, на манер древнего римлянина, на коем и «возлежал», что было несравненно удобнее.
Когда все наше общество разместилось, сейчас же вышли четыре-пять человек музыкантов со своими инструментами и уселись играть. У них были длинные бамбуковые флейты — «теудук» и струнные инструменты (наподобие маленькой мандолины с очень длинным грифом) — «хамбра».
Ни на одну минуту они не прерывали своей игры, и, во все время нашего пребывания в кибитке, угощали нас музыкой.
Но музыка эта нисколько не мешала беседе. Она была очень тиха, как вообще музыка у текинцев и, казалось, неслась откуда-то издалека…
Лишь только мы уселись и музыканты заиграли, нам подали зеленый цветочный чай, очень крепкий и ароматный. Наливали его в маленькие чашечки. Чашечки эти в большом ходу во всем Туркестане. Они без ручек и называются пиалы. Благодаря отсутствию ручки, я все время обжигал себе руки.
К чаю подали очень вкусных, горячих лепешек. Кроме того, все время обносили гостей курительным прибором — чилым.
Дело в том, что текинцы курят не так, как мы. Наших папирос, трубок и сигар они не знают. Чилым представляет собой довольно большой и громоздский кувшинообразный прибор (вроде турецкого кальяна), дым из которого втягивается курящими через воду. Текинец, затянувшись разок из чилыма, передает его соседу, или же отставляет к стороне, где подкладывается под него новая порция горячих углей.
Беседа, благодаря тому, что пришлось говорить через переводчика, шла вяло. Мы только все время выражали свое удовольствие, а текинцы улыбались и пожимали нам руки, причем глаза их под черными папахами выражали искреннюю сердечность и радость.
В конце концов, в двух огромных мисках принесли плов из риса, баранины и курицы. Вокруг одной из них уселись текинцы, а около другой — мы. Плов был удивительно вкусен, а рис совершенно бел и поразительно рассыпчат. Я, конечно, не знаю секрета приготовления риса текинских хозяек, но говорят, что он довольно сложен. Во всяком случае, тут есть чему учиться нашим метрдотелям.
Способ еды, однако же, немного портил наш аппетит: текинцы преспокойно вылавливали пальцами из общей миски куски мяса и рис и отправляли добытое в рот. Но для нас они достали ложек.
