После ухода Леопольда, заявившего, что он идет к людям, которых считают совестью России, Кирилл Гринин долго сидел в гостиной. Голова разламывалась от тягостных дум. Часы пробили полночь. Устало махнув рукой, он побрел в свою комнату. С Анной встречаться не хотелось, тем более что она, наверное, была не одна, а с Диной.
Дина, младшая сестра Анны, студентка медицинского факультета, возвращалась обычно поздно. На расспросы старшей сестры отвечала, что бывает в редакции петроградской газеты «Известия», где познакомилась с Иваном Пчелинцевым — одним из редакторов, ответственным за международную информацию.
На другой день после скандала в доме Грининых Дина в сопровождении Тимки шагала в институт. Мальчуган, живший на их улице, почему-то решил, что девушка-студентка нуждается в защите, и вот уже несколько дней подряд провожал ее на занятия.
Высокая девушка в нарядной шубке и беличьей шапочке и щупленький, бедно одетый мальчуган лет десяти представляли разительный контраст.
— Ну вот мы и пришли, товарищ Тимка, — с улыбкой сказала Дина.
— А после собрания? — поинтересовался мальчуган, преданно заглядывая ей в лицо.
— После собрания? Ты о чем? — не поняла Дина.
— Смена... караула будет?
— Смена караула? Кто это тебя научил? — Дина весело рассмеялась.
— Тот, кто придет... на смену... провожать, — обиженно пробормотал Тимка и убежал.
Дина вошла во двор, где ее окружили студенты. Шумной ватагой двинулись к зданию института.
* * *
Двери Марианского театра, как и некоторых театров революционного Петрограда, пока были закрыты. В Смольный и другие советские учреждения посылались письма протеста. Группы творческой интеллигенции отказывались служить новой власти, заявляли, что не принимают революцию, не видят вокруг ничего, кроме хамства и разора. Советская власть терпеливо разъясняла ошибочность таких взглядов, старалась открыть им глаза на происходящее. Великий Блок призывал «всем телом, всем сердцем, всем сознанием» слушать революцию. Самые непримиримые, замкнувшись в себе, плакались о «святой Руси», жаждали восстановления «старого порядка». Среди таких были и те, кто собрался в подвальной комнате букинистической лавки, которая находилась по соседству с особняком Грининых. В полутемную комнату, где находилось с полдюжины сумрачных, интеллигентного вида мужчин, неслышно вошел тщедушный старичок. Это был хозяин лавки. Окинув взглядом присутствующих, старый букинист елейным голосом произнес:
— Вечер добрый, господа хорошие! Не спится? Эх, потревожили сон России, и некому пожелать ей спокойной ночи.
Одутловатый мужчина с окладистой бородой нетерпеливо пробасил:
— Ну что там? Какие новости?
— Светопреставление! — всплеснул руками старичок. — В Учредительном, говорят, идет борьба не на жизнь, а на смерть. Большевики разошлись не на шутку. Распустят Учредительное собрание, нам хоть живыми в гроб ложись. А кое-кому и горя мало. Спящую красавицу изображают перед недремлющей солдатней... Так-то, господа хорошие.
Бас с недоверием спросил:
— Это вы про кого?
— Про вашу любимицу. Да-с!
Бас сделал нетерпеливое движение, казалось, он хотел подняться во весь свой богатырский рост, но, видимо, раздумал.
— Быть того не может! — громче прежнего пробасил он.
В комнату вошел Леопольд. Все смотрели на него выжидающе. Леопольд по виду старичка догадался, что тот уже успел сообщить о поступке Анны Грининой.
— Это правда? — без обиняков спросил бас у Леопольда.
Леопольд опустил голову. Бас в гневе швырнул бокал из-под шампанского, разбив его вдребезги. Затем сгреб лежащие на столе листы бумаги и, размахивая ими, закричал:
— Какого же черта мы пишем эти протесты большевикам?
И, увидев входящего в комнату моложавого мужчину с офицерской выправкой, пророкотал сердито:
— Еще один родственничек пожаловал! Вот и ответствуйте, милостивые государи! Извольте объяснить честному обществу, что все это значит? Как вы, например, представитель русского офицерства, оцениваете поступок этой дамы?
Мужчина с офицерской выправкой — капитан царской армии Александр Кузьмич Агапов — спокойно спросил:
— Русское офицерство прежде всего хотело бы знать, о каком поступке речь?
— Как? Разве вы не в курсе? Деверь молчит, повесив голову, а кузен делает невинные глаза, — съязвил бас.
— Речь идет о том, что ваша кузина выступала перед солдатней, большевиками! — выкрикнул прямо в лицо Агапову длинноволосый мужчина, театральный художник.
Агапов бросил вопросительный взгляд на Леопольда.
— Может, ее... заставили? — нерешительно заметил мужчина с репинской бородкой.
В подвале воцарилась гнетущая тишина.
— Нет, ее заставить... Аннушку заставить невозможно! — убежденно произнес Агапов.
— Стало быть, это осознанное предательство? Нечего сказать, обрадовали вы нас, господин капитан! — возмутился бас.
— У вас был уговор бойкотировать, господа? — спросил Агапов.
— Уговор? Простите, господин Агапов, да вы в своем ли уме?! — еще пуще возмутился бас. — Какие еще нужны уговоры, когда Россия гибнет, чернь уничтожает ценности, создаваемые веками, когда искусству русскому грозит... Вам ли, русскому офицеру, не знать всего этого?!
— И вы убеждены, что она заодно... с большевиками? — Агапов не терял самообладания
— К сожалению, Александр, это так, — глухо произнес Леопольд. — Сегодня твоя кузина, а моя невестка, как это у них называется... браталась с солдатней и матросней.
— Позор! — пропищал старичок букинист.
— Вы бы, господин капитан, проучили ее, — посоветовал художник. — Да и сестрицу ее не мешало бы...
Помрачневший Агапов сказал:
— Боюсь, что это не по моей части!
Повернулся и вышел. Леопольд продолжал стоять с опущенной головой.
* * *
В холодной аудитории, окруженная однокурсниками, Дина взволнованно говорила:
— Государство не может обойтись без художников слова и кисти, без певцов и актеров. Почему же народу, взявшему власть в свои руки, не иметь своих певцов, своих поэтов, своих художников?
— Вся беда в том, — выкрикнул нетерпеливо один студент, — что этим самым певцам дела нет до народа! Им нужна публика, зрители. Аплодисменты сытых!
В аудиторию вошли Иван Пчелинцев и Христо Балев. Пчелинцев сказал:
— Революционный привет, товарищи!
Студенты молча смотрели на вошедших, но Пчелинцева это не смутило.
— Стало быть, на повестке дня вопрос об интеллигенции? — спросил он. — Обсуждаете, с кем она, русская интеллигенция? Интерес вполне законный. И товарища Ленина это заботит, и всю нашу партию. Да, пожалуй, и народу небезразлично, как поведут себя люди, которые на народные деньги, именно на народные деньги, обучались музыке, изящной словесности, художеству...
