Читаем без скачивания Титаника - Патрик Бессон

Мерль ждал меня, лежа на моей постели. Я счел это знаком приязни, особенно потому, что он, как всегда, не снял туфли. Я не стал их снимать, зная, что после моего отчета он выйдет. Я рассказал о вечере, не скрыв ошибки, которую я допустил в Парижском кафе, выболтав трем женщинам, что Филемон Мерль — мой сосед по каюте. Он успокоил меня:

— Ничего, так часто бывает с начинающими.

Он оценил вербовку Батшебы, но выслушав рассказ о последних минутах с датчанкой перед дверью «В54», пришел к выводу, что в конечном счете это она держала меня в руках.

— Насчет нее я не уверен, но я в ней и раньше сомневался. Я уточнил: они все на левом борту. Супруги Корк занимают «В78», а Морнэ — «В88». Если моя теория верна, три старика пойдут туда. Лайтолер сейчас должен быть на дежурстве. Я пойду сказать ему кое-что. Что касается вас, Жак, отдыхайте. Вы хорошо поработали.

— В котором часу вы вернетесь?

— Не знаю. Постараюсь не разбудить вас.

— Наоборот, разбудите. Я хочу знать результаты вашего расследования.

— В жизни, мой дорогой друг, никого никогда нельзя будить. Сон — это святое. Это мягкий образ смерти, который, как освященная облатка, дается нам каждый вечер.

Он вышел. Через час меня разбудила Эмили Уоррен, забарабанив в дверь. Покарать ли ее за святотатство, лишить ее жизни? Она сказала, что закончила свое произведение. Какое произведение? Все произведение. Она за-кон-чи-ла. Конец труду. Она хотела отпраздновать это со мной. Одеваясь в спешке под лихорадочно блестевшим, невидящим взглядом девушки, я спросил, может ли писатель знать, закончил он свое произведение или нет.

— Вам этого не понять, Дартуа.

Она часто называла меня по фамилии, как будто я был знаменитый писатель, футболист или один из ее одноклассников. Натягивая брюки, я потерял равновесие, и Эмили разразилась смехом. Обескураженный, я сел на постель Мерля.

— Я вот думаю: зачем я одеваюсь, ведь на «Титанике» негде праздновать! И потом, в это время все закрыто.

— Вы забываете третий класс, Дартуа. Они кутят в своем общем зале, в кормовой части, под верхней палубой. Я говорила с пассажирами второго класса, у которых каюты ниже: вчера ночью они не сомкнули глаз. Идите быстрее. Неужели не понимаете: сегодня вечером я закончила свой труд!

— В пятнадцать с половиной лет?

— В пятнадцать с половиной. Возраст, в котором Рэмбо начал свой труд.

— А вы — закончили?

— Почему бы и нет?

— Я могу почитать?

— Не сейчас. Этой ночью мы будем танцевать, петь и пить. Ночь, когда Эмили Уоррен закончила свой труд. Ваши внуки не поверят, когда вы им скажете, что были рядом с Эмили Уоррен, когда она закончила свое произведение.

Она упивалась этим выражением — «закончила свое произведение», которое от бесконечного повторения звучало тяжело, навязчиво, уныло, как будто Эмили Уоррен этой ночью закончила не просто произведение, а, например, жизнь.

— В идеале нам следовало бы заняться любовью, но я — девственница, и думаю, что вы тоже.

— Угадали.

— Есть риск, что у нас будет куча технических проблем, к тому же я не уверена, что вы этого хотите.

— У меня есть желание, если вы этого хотите.

— У меня тоже, но не более того.

— Тогда я не настаиваю.

Она улыбнулась и похлопала меня по плечу, как будто я был ее товарищем по баскетбольной команде, не попавшим в корзину.

— Вы и не должны были настаивать, — сказала она, — потому что это моя идея, и не самая лучшая.

— Я другого мнения. Моя девственность меня стесняет, и ваша, по-видимому, тоже стесняет вас.

— Менее, чем вас: ведь я — женщина и мне пятнадцать с половиной лег.

— Может быть, у меня есть причина побыстрее расстаться с девственностью. Вы-то ведь не спешите от нее избавиться.

— Тогда мне следует пожертвовать собой. Почему бы нет? Вы готовы?

— К чему?

— К выходу, идиот!

Мы решили, что легче всего пройти под кормовую часть верхней палубы через лестницу третьего класса. Лестница первого класса была роскошна, второго — элегантна, а третьего — красива. Чем более привязываешься к красоте, сказала Эмили, тем более отворачиваешься от денег. Если самые выдающиеся деятели искусства (продолжала она в одном из своих нескончаемых и странных монологов — я до сих пор, спустя шестьдесят два года, сожалею, что не записал их слово в слово, когда она их произносила передо мной) часто заканчивают жизнь в нищете, это не вина общества, оно, в сущности, благосклонно к тем, кто развлекает, а значит, утешает его. Это вина их самих: бывает, что художник отвергает деньги, потому что деньги уродливы, а он зашел так далеко в поисках красоты, что уже не выносит уродства.

Глава 10

Ирландский заговор

Нелепее богача только бедняк, говорила Эмили, а нелепее бедняка — только мертвец. Исключая богатых, бедных и мертвых, человечество ведет себя довольно прилично.

Праздник третьего класса ей не понравился. Да и было ли вообще на море или на суше что-нибудь, что ей нравилось? Один швед уговаривал ее выпить кружку водки, а хорват увлек ее в танец, волосы ее рассыпались, и я увидел, что их у нее целая копна. Потная, утонувшая в распущенных волосах, с зеленоватым от усталости и скуки лицом, она была похожа на маленькую больную ведьму. Я засел в углу зала и пил водку с одним прусским крестьянином. Рядом с нами два ирландца кричали друг другу в уши. Через полчаса — основное достоинство пьянства заключено в его способности ускорять время, сжимая час в минуту, день — в час и жизнь в один день, ну, разве что вечер у него дольше тянется, — я понял, что они кричат о чем-то важном, и решил послушать их беседу.

— Они могли бы для начала изменить номер корпуса, — орал первый ирландец.

— Какой номер? — крикнул второй.

— 390904. В зеркале, если хорошо вглядеться, получается «Нет папе».[5]

— Это против католичества.

— И против Ирландии.

— И то правда.

— Притом что это ирландцы построили «Титанику».

— Хорошая работа.

— Когда строители из Белфаста увидели это, они рассердились. Ты понимаешь?

— Нет.

— Они саботировали, испортили корабль.

— Они саботировали из-за номера корпуса?

— Я знаю, что у ирландцев дурацкий характер — сам ирландец, но чтобы они из-за этого вздумали потопить такой корабль, как «Титаника»…

— Это политика. Ирландцы борются за независимость и не удержались, чтобы не нанести такой удар английскому оккупанту.

— Это американский корабль.

— Капитан — американец, моряки — англичане. В кораблекрушении первыми тонут моряки. Мы все погибнем, мой друг! Завтра или послезавтра. Решение ирландских националистов.

— Ты много выпил.

— Да. Как и в день погрузки на корабль.

— Почему ты взошел на «Титанику», если знал, что она потонет?

— Я только что тебе сказал: потому что я много выпил.

Пруссак задремал па скамье. Я поднялся. Я слышал достаточно. Почти смешно. Вдобавок к тому, что нам с Мерлем удалось раскопать, еще и ирландский заговор. Эмили кружил какой-то верзила, чью национальность я не мог определить, и потому решил, что это француз. Мы ведь ни на кого не похожи. У итальянцев — раса, у англичан — стиль, у скандинавов — широкие плечи, у славян — грация. А у нас? Разве что вид. Хитрый видок, чтобы не сказать — притворный. Я решил оставить Эмили — пусть веселится или делает, что хочет, но без меня. Разве не она закончила свое произведение? Я ничего не закончил по той простой причине, что ничего и не начинал. Я забыл мое агреже. Мое агреже! Если бы я его получил, меня не было бы на этом несчастном, полупустом корабле, где свет был слишком ярким и где все спали, кроме моего товарища по каюте и меня. Я, пошатываясь, шел к лестнице. На третьей или четвертой ступени под мою руку скользнула чья-то рука — судя по размеру, она могла принадлежать только Эмили. Дети в это время спали, даже в третьем классе, да и с чего бы ребенку из третьего класса брать меня под руку.

— В таком состоянии, — сказала Эмили, — вы никогда не найдете свою каюту.

— Я шел подышать свежим воздухом.

— Я бы сказала, что вы идете хлебнуть моря. Мне тоже срочно нужна маленькая романтическая и гигиеническая прогулка.

Корабль скользил по ледяной ночи, как по катку. Я хотел пройти по закрытой прогулочной площадке, но Эмили увлекла меня на погрузочную палубу, уверяя, что там больше воздуха. Она согласилась подняться на лифте до курительной первого класса и, выходя из кабины, сказала, что это был самый храбрый поступок за всю ее жизнь. Корабль выглядел до того безжизненным, будто уже лежал на дне. Никому не светили его огни. Спасательные шлюпки дремали под брезентом в звездном свете. Ночь — может, в силу своей роковой, дьявольской природы? — обладает способностью стирать классовые границы. Перед ночью все равны — как перед смертью. Коммунизм, желая устранить социальные различия, обнаружил свое позорное родство с ночным клубом. Мы с Эмили шли, прижавшись друг к другу, по прогулочной площадке первого класса, вход на которую днем нам был запрещен. Мы миновали салон, потом — маленький гимнастический зал, где в день кораблекрушения дамы в шляпках в страхе крутили педали, в то время как те, кому вскоре суждено было погибнуть, играли с фальшивыми веслами — их кастовая принадлежность помешала им найти настоящие весла, чтобы спасти свою жизнь. Мы начали спускаться на палубу «D» по большой лестнице первого класса, когда странное мяуканье привлекло наше внимание, обостренное ночью, холодом, алкоголем и неясной тревогой, которая овладевает всяким, кто оказался ночью в запретном месте. Разве на борту есть кошка? Собак я видел — официанты «Уайт Стар» прогуливали их на кормовой палубе: чау-чау Гарри Эндрюса, бульдога Роберта Дэниэла, померанского шпица Маргарет Гейз, пекинеса Гарри Гейза… Но кошки не было. Прислонившись к шлюпке номер семь — ночью пятнадцатого апреля она первой отойдет от корабля, — Э. Дж. Смит, закутавшись в свое синее пальто, в белой фуражке (мне показалось, что она сидит немного криво), рыдал. Я не смог удержаться, чтобы не спросить его, как и в первый раз: