– Ты в меня! – сказала она довольно. – Только в тебе и чувствуется моя косточка!
Я смущенно молчал.
– А почему ты босой?
– Да ведь лето! – удивленно ответил я.
– Ну и что ж, что лето? Ты – внук дедушки Манола, носишь его имя. Негоже тебе босиком бегать.
Так обул я эти проклятые ботинки, чтобы уже больше никогда с ними не расставаться. Но тогда я не думал об этом, а по-прежнему во все глаза рассматривал бабушку. Почему никто не сказал мне, что я назван в честь деда? За человека не считают!
– Почему ты такая молодая? – внезапно вырвалось у меня.
– Я не молодая, – серьезно ответила бабушка. – Помню все, что было давным-давно, еще с Христовых времен.
Я так никогда и не понял, что она хотела этим сказать. Может, просто пошутила.
– А ты не ведьма? – как последний дурак спросил я. – Говорят, только ведьмы не старятся.
Что-то вроде улыбки появилось на ее тонких, но свежих губах. Похоже, она ничуть не обиделась.
– Может, и ведьма. Не думала я об этом покуда… Но, похоже, и вправду ведьма! – Она легонько потянула меня за ухо, маленькое и круглое, как у нее.
Как ни сильно я любил свою странную бабушку, я всегда ее немного побаивался. Даже когда подрос. Мне все казалось, что она, если захочет, может превратиться в кого угодно – в филина, черного козла, даже в прекрасную принцессу. Бабушка приподняла полу черного шелкового платья, под ним показалась жесткая нижняя юбка. Сунула руку в карман, достала монетку.
– Вот, купи себе конфет, – сказала она. – Ну, беги!
Уходя, я заметил в комнате нечто новое. Это был сундук, громадный, гораздо больше самой бабушки. Никогда раньше я не видел такого красивого сундука. Весь окованный разноцветными жестяными полосками, он, казалось, был перенесен сюда прямо из сказок Шехерезады. Мальчиком я страшно хотел заглянуть в него, узнать, какие тайные сокровища хранит в нем бабушка. И когда подрос, тоже. Бабушка прожила с нами еще пятнадцать лет, но мечте моей так и не суждено было осуществиться. Сундук был разбит, вернее, просто исчез в Софии во время большой ночной бомбежки. Тогда же в развалинах погибла и сама бабушка.
Бабушка жила у себя в комнате тихо и бесшумно, как мышка. Никуда не ходила, почти ничего не ела. За все это время она ни разу не заглянула в церковь, словно все еще сердилась на бога за жестокую смерть деда. Наверное, так оно и было. А может быть, там, где она родилась, вообще не было церкви.
Только раз в неделю, по пятницам, она ходила в старую турецкую баню. Долго готовилась к этому, чем-то шуршала у себя в комнате, отпирала и запирала сундук. Я ничуть не удивился бы, если бы она вдруг вынула из сундука ковер-самолет и полетела бы на нем к свинцовым куполам бани. Никогда не забуду, какой легкой прямой походкой выходила она в этот путь. Даже соседи высовывались из окон, чтобы на нее посмотреть. Но сама она ни на кого не глядела, словно жила одна на этом свете. А может, так оно и было. Воспоминания – еще с Христовых времен – были для нее единственной реальностью. Да и кто может сказать, какая жизнь более настоящая – реальная или та, что внутри нас. Одним лишь безумцам все ясно в этом вопросе, мы же, остальные, только обманываем сами себя.
Из бани бабушка возвращалась ровно через три часа, хотя никогда не глядела на часы, будто и не ведала об их существовании. Она и в самом деле была единственным известным мне человеком, который словно бы носил время в себе самом. Домой она возвращалась свежая, розовая, с двумя еще теплыми сдобными булочками за пазухой. Не знаю, как их пекли в те времена в Пловдиве – сейчас таких нет, – но мне казалось, что вкус у них, как у просвирок, небесный. Даже брат, строивший из себя невесть кого, поедал их с удовольствием.
И как раз во время одного из таких банных походов с бабушкой случилась беда – она сломала ногу. Поскользнулась на мокром каменном полу – и готово. Прямо из бани отец отвез ее в городскую больницу. Домой он вернулся озабоченный – бабушке предстояло лежать самое малое два месяца. На ногу пришлось наложить гипс.
Она и вправду надолго застряла в этой проклятой больнице. Дважды в неделю мы ходили ее навещать – то с отцом, то с мамой. Но у меня было чувство, что рада она только мне, на других бабушка почти не глядела. Опускала, как обычно, руку на мою твердую голову, черные, как вишни, глаза еле заметно улыбались. Потом расспрашивала меня о моих школьных делах. Дела эти шли неплохо, я очень легко научился читать, только с арифметикой не все ладилось. Я и до сих пор не очень твердо знаю, сколько будет семью восемь.
– Учись, учись, – назидательно говорила мне бабушка. – Из тебя большой человек получится.
Отец скептически усмехался, но не спорил. В те времена было не принято спорить с родителями. Тем более им противоречить. Сам он в меня ни капельки не верил. И с полным правом. Первый класс начальной школы я закончил на четверки, и это привело отца в отчаянье. Мой брат Иордан никогда не получал меньше шести. При этом он вовсе не был зубрилой, чаще вертелся перед зеркалом, чем сидел над учебниками, тут он был весь в отца. Разве я мог сравниться с ним – белолицым, красивым, как отец и, конечно же, как дедушка Манол. Что я такое рядом с ним, ничто – самый обыкновенный растяпа, черноклювый, словно только что вылупившийся галчонок. По-настоящему именно его должны были назвать Манолом, но отец в сладостном ожидании наследства предпочел назвать первенца в честь тестя. Мог ли он знать, что тот всю свою мельницу обратит в жетоны, которые за одну неделю растают в игорном доме Висбадена.
Вот тогда-то, в конце апреля, и произошло событие, о котором я никогда не забуду. Мы с отцом, как всегда, пришли в больницу и застали бабушку как-то по-особому возбужденной и беспокойной. Не дав нам переступить порог и поздороваться, она заявила:
– Делчо, немедленно забери меня отсюда… К ужину я должна быть дома.
– Почему? – удивился отец.
– Так нужно! – строго ответила она.
– Но это же не от меня зависит, – забеспокоился отец. – Придется спросить главного врача.
И тут же вышел. На этот раз бабушка на меня почти не глядела, чувствовалось, что она сильно встревожена. До этого я думал, что сам сатана не смог бы вывести ее из равновесия. Через полчаса отец вернулся, крайне озабоченный.
– Не разрешают, мама. Врач категорически запретил. Говорит, можешь остаться хромой на всю жизнь.
Теперь я знаю – он лгал. Просто не нашел врача, который мог бы дать разрешение на выписку. А сам он был не из тех, которые делают что-либо на свой страх и риск, не было в нем нужной силы. Бабушка словно почувствовала это.
– Как был ты всю жизнь недотепой, так и помрешь, – презрительно бросила она.
Отец побагровел, казалось, он вот-вот лопнет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
