что это был фарс, сговор. Но когда я стоял под стенами Белого дома, и слышал самую натуральную стрельбу, и видел трассирующие пули над Садовым кольцом, фарсом это совсем не казалось. Как сейчас помню запруженную народом площадь и объявление по громкой связи, что сейчас пойдут танки и надо приготовиться к отражению атаки.
А там, нужно заметить, была самая натуральная мышеловка, потому что на пути возможного отхода для защиты от прорыва соорудили баррикады. Мы с Володей Машицем даже стали смотреть, где в крайнем случае можно будет перелезть через забор, чтобы не быть раздавленными танками или толпой. Помню также, что, когда объявили о скором начале штурма, меня охватило какое-то странное чувство облегчения. Все-таки лучше хоть какая-то отчаянная борьба, даже без шансов на победу, но лишь бы не это ожидание чего-то неясного, но явно скверного.
В ту ночь произошла трагедия с одним нашим молодым сотрудником, который работал у меня в отделе. Когда объявили, что начинается штурм, я увидел его совершенно ошалевшие глаза и понял, что дело неладно, здесь не просто страх. Он действительно сошел с ума, заболел тяжелым психическим расстройством. Вскоре у него появились все признаки мании преследования. Парню все время казалось, что за ним следит КГБ. Такая форма шизофрении, открывшаяся через несколько дней. В ту ночь и впоследствии я как мог опекал парнишку (по понятным причинам не хочу называть его имя). Человека подлечили, я даже взял его в министерство, но время от времени эти приступы у него повторяются до сих пор.
Это своего рода «военная лирика», а с точки зрения будущего для нас важным итогом стало личное знакомство в ту ночь Гайдара с Бурбулисом. Расскажу забавный эпизод. Утром, когда мы около шести часов уходили от Белого дома, Гайдар по поручению руководства обороны попросил меня подумать, что можно попытаться сделать в Москве, чтобы парализовать деятельность путчистов, поскольку системы связи и информации оказались в их руках. Думаю, что до того случая никто и никогда не давал поручение академическому ученому подумать о делах, мягко говоря, не имеющих прямого отношения к экономической науке. Но я у Гайдара в тот момент был как бы единственным человеком, кому он мог дать такое задание, поскольку считался лучшим специалистом по конкретным экономическим проблемам. Я сходу предложил отсечь путчистов от систем физического жизнеобеспечения: постараться как-то отключить от Кремля электричество, воду, а главное – канализацию. Логика у меня была простая: резервные системы электро– и водоснабжения наверняка есть, а вот относительно канализации – не факт. Гайдар попросил срочно составить записку на эту тему. Слава Богу, мои изыскания в этой специфической области не пригодились, потому что к концу дня путч бесславно закончился. И вечером мы устроили в институте маленький сабантуй в честь победы над ГКЧП.
Мое ноу-хау, кажется, не пропало даром. Во время осенних событий 1993 года в рамках жесткого противостояния президента и Верховного Совета именно технология отключения систем жизнеобеспечения была применена по отношению к депутатам-путчистам, засевшим в Белом доме.
Разработка программы реформ
А знакомство с Бурбулисом не прошло даром. Именно после и, может быть, отчасти благодаря той ночи Бурбулис потом привлек «Гайдара и его команду» к подготовке конкретных предложений по реформированию российской экономики.
Геннадий Эдуардович занимал тогда должность государственного секретаря России. В Конституции эта должность не значилась, и формально полномочия Бурбулиса были очень неопределенными. Однако в силу близости к Ельцину реальная власть Бурбулиса была велика. Главное, он, несомненно, был одним из тех ближайших сподвижников Ельцина, кто осознал острую необходимость реальных реформ и всячески убеждал в этом президента. В итоге буквально через пару недель после путча, когда Ельцин отправился отдыхать от пережитых событий, Гайдар опять встретился с Бурбулисом и, вернувшись от него, сообщил, что нам предложили написать свою программу реформ.
Должен сказать, что поначалу мы отнеслись к этому не очень серьезно. Всяких программ к тому времени уже было написано немало («500 дней» Григория Явлинского – одна из них, наиболее комплексная и известная), а толку не было никакого. Никто их не реализовывал, и они превращались в какие-то полуакадемические, никому, кроме авторов и их коллег, не интересные упражнения. Однако в тот момент мэр Москвы Гавриил Попов решил отобрать у Академии народного хозяйства здание под свой Российско-Американский университет. Аганбегян, естественно, здание не отдавал. Он готовился тогда к реализации большого проекта: строительству на территории академии крупного научного центра. Забегая вперед, скажу, что, к сожалению, этот проект был активно начат, но завершился большим скандалом с иностранными инвесторами, напоминанием о котором много лет было недостроенное огромное здание рядом с академией. Мы имели в этой борьбе свой интерес, так как в случае победы Попова наш институт лишался помещений. Для того чтобы помочь Аганбегяну отстоять здание, было решено «идти в верхи» и готовить требуемые программы.
Наверное, не существуй этой причины, мы бы тоже согласились на предложение Бурбулиса. Но тогда борьба за здание была вполне реальным, хотя и не единственным мотивом, по которому мы решили ввязаться в это дело.
Тем временем в высшем российском руководстве происходили интересные перемены. Тогда, на волне победы, на волне растущей роли России, ближайшему окружению Ельцина удалось убедить президента, что не надо повторять путь Горбачева с его колебаниями, шараханьями, частым простаиванием на месте и откатом назад, а нужно начинать серьезно реформировать экономику. Вскоре было решено начать проработку примерной программы первоочередных шагов. По официальной линии это делал Евгений Сабуров, в то время министр экономики и зампред правительства России. У него была своя команда экономистов. Кстати, неплохая команда. А мы готовили как бы запасной, дополнительный вариант. На самом деле, конечно, готовилась альтернатива сабуровскому варианту, потому что наша программа была гораздо более радикальной.
В общем, Гайдар отправился работать на госдачу в «российское Архангельское». Это был государственный дачный поселок, расположенный по Калужскому шоссе в районе деревни Сосенки. В нем имели дачи члены правительства и Администрации Президента России. Поселок по советским меркам вполне скромный. Ведь когда он строился, Россия была лишь крупнейшей из пятнадцати республик СССР и номенклатурный статус ее руководства был тоже довольно скромен. В 1991 году здесь жили и Ельцин, и Хасбулатов, и Руцкой. Союзное правительство и партийные бонзы имели для себя другое, «настоящее Архангельское» на западе от Москвы. Там особняки были не в пример солиднее и все разные. И выделялись они каждому «дачнику» в зависимости от занимаемого места в партийно-хозяйственной иерархии. Видимо, завидуя союзной власти, а может быть для конспирации, россияне тоже назвали свой поселок «Архангельское».
В порядке отступления на бытовую тему замечу, что наше, «гайдаровское», правительство
